Отчужденность чужой столицыПрибалтийской страны укромной.Дни аннексии. Тленье пепла.Черепичные крыши Европы.В парках невозмутимых тюльпаны.На брусчатке голуби, дети.И язык тех мест незнакомый.Алма Яновна вяжет на спицахТолстой шерстью тяжелый свитер.Проживает одна в просторнойСветлой комнате старого дома,Где высокие окна от полаИ сверкает паркет навощенный.На столе деревянном салфетки,То ли шерсть, то ли хлопок жгутами,С бахромой нарядной по краю.Желтый цвет янтаря на каждой.Так и помню ее, седую,Аккуратная стрижка и руки,Окруженные спиц порханьем.Объясняла трудные петли,Говорила какие ниткиДеревенской крученой шерстиНадо мне купить на базаре,Где осенних цветов изобилье.На окне высоком от полаБыло много горшков с цветами.Дни на хмуром песчаном взморье,Между сосен дюнная дача.Элегантные магазины,Непустеющие прилавки,Под пятой имперской тяжелойНе терявшие лоск всегдашний.И душистый хлеб пеклеванный,Тот, что рижским в Москве считался.Все родное. И запах сладкийТорфяной, если печи топились.Эту землю я бы узнала,Даже если глаза закрыты,По шуршанью дождей на асфальте.Алма Яновна вяжет из толстойТеплой шерсти тяжелый свитер.Вновь сюда приехав однаждыПо прошествии лет немалых,Я решила зайти к ней в гости,Как в года былые с букетом.Позвонила. Дверь приоткрыли.И в ответ, посмотрев исподлобья,Известили коротко, жестко,Что зимой умерла. И сразуДверь захлопнулась. Я осталасьВ полумраке лестничной клетки.Повернулась. Нетвердым шагомПо ступенями чугунным спустилась,Из подъезда на улицу вышла,Всю залитую теплым светом.Алма Яновна… Сны из детства…Неприязнь я помнила этуИ сочувственно замолкала,В несогласном живя согласьиС затаенной ее причиной,Стыд бессильный топя в смущенье,В безмятежности дней любуясьНа дожди твои и костелы,Твоего языка не зная,Проходя по старинным паркам,Обживая чужую дачуУ песка на янтарном взморье.Все слова мои неуместны,Как в руках букетик мой жалкий,Так беспомощно опоздавший,Знак привязанности безмолвной,Что к тебе я несла в то лето.Но молчат петухи на шпиляхИностранного государства.
«И вот о былом не жалея…»
И вот о былом не жалея,В чем будешь почти что права,Смотрителем зала в музееТы станешь работать сперва.С безумством последнего риска,Сквозь множество колких преградПоблизости от Сан-ФранцискоТы жизнь поведешь наугад.Из снежных заносов России,Как остро отточенный нож,Не помня усмешки косые,Ты в это пространство войдешь.И чуждый язык, наплывая,Возьмет в небывалый полон,Как будто волна штормовая,Диктуя свой новый закон.И мертвые ставя зарубкиНа этом витке бытия,Здесь будет лишь голосом в трубкеСтрана ледяная твоя.
«Протаскиваю свое тело волоком…»
Протаскиваю свое тело волокомСквозь гул нью-йоркских щедрот,Где медный заяц летит над колоколом,Слушая свой полет.Где на Бродвее, прося подаянье,В наушниках черный слепой,К прохожим без видимого вниманья,Танец затеял свой,И на асфальте, судьбой не смяты,Жизнью не дорожа,Беспечные уличные акробаты,Смертельные антраша.Вопли сирен в Никуда – Ниоткуда.Солнцем над сквером палим,В позе нирваны джинсовый БуддаПьет сигаретный дым.Что улей Столицы Мира сулит мне,Меняясь сто раз на дню?..В отдельном от всех существуя ритме,Бреду сквозь бред авеню.Нью-Йорка яростная утроба,Безумья и грез обвал.Мираж стартующего небоскреба —Приказ взлететь запоздал.Но вечен вихрь вселенских тусовокНаций, пространств и дней, —Он ловок в сценах гигантских массовокБез всяких главных ролей.Века заокеанская Мекка.Души неприют, разброд.А тело – втянутая помехаВ энергий круговорот.
«У менеджера…»
Памяти мужа Джона Стидли Дженкинса
У менеджераНепреклонные скулыИ хватка акулы.И вся его бодростьЛишь вечная ширма,Чтоб выжила фирма.ВыигрывающаяЭта команда —Страны доминанта.Они энергичные,Эти ребята,Иначе – расплата.А ты этот ритмЗаменил на поспешность,Английская внешность,И вроде бы свой,Но чужой от рожденья —Улыбка смущенья.Хоть, кажется, принялВсе эти законы,Что тут незаемны, —Такие, как ты,Не в почете у босса,И нет на них спроса.Тебе эта жизньНе годится в подметки,И тихий, и кроткий,Могучею фирмой,Что дни твои тратитИ много не платит,Неделями без выходногоРаспятыйЗа мизер зарплаты,Ребенок седеющий,С вечной святоюМечтой золотою,Без тени обидыВ душе не убитой,О рае Флориды 1 .
1
Мечта наивного идеалиста Джо Бака (актер Джон Войт) из фильма «Полуночный ковбой».
«Окрик и свист… И мгновенно в сыреющем мраке…»
Окрик и свист… И мгновенно в сыреющем мракеШелест по листьям откуда-то мчащей собаки.Дальний фонарь. И теней мутноватый клубок.В час этой мертвой, пустынной, безлюдной прогулкиСнова промчалась в осенней ночи переулка,Вихрем свободы и верности встала у ног.Сад опустел. И костры по дворам отгорели.Странные теплые перед зимою недели.Окна желтеют, и голые сучья черны.Отсветы стылой воды на дороге у края.Что-то не ладится. Дней этих не понимаю.Впрочем, не вижу ничьей тут особой вины.Дальше идем и по влажному долгому следуТянем опять молчаливую нашу беседуТемной прогулки сквозь дождь, моросящий тайком.Произносить все слова ни к чему и напрасно.Знаешь, наверное, всё. Оттого и безгласна.Сад. Переулок. И тающий призрачно дом.Снова свищу. Подбегает. Ошейник на шеюВновь надеваю, того и сказать не умея,Что этот мудрый и пристальный взгляд говорит.Тянет на мокрую землю, где запахи млеют.(Как эта ночь по глубоким дворам цепенеет…)Лижет холодную руку, зачем-то жалеет.И по асфальту к подъезду легко семенит.
«Но стрелки затвердили о своем…»
М. Л.
Но стрелки затвердили о своем.И до восьми — уже осталось мало.У входа в тот оцепеневший домМашина одинокая стояла.Забыть об этом и не вспоминать,Не прикасаться к снам, что память копит…И вроде невозможно продолжать,Но дальше говорю, и стих торопит.Не опоздала. Вовремя пришла.За дверью нервно разговор прервался:– Перезвоню…И сразу поняла —Он ждал давно и тяжко волновался.Открылась дверь. И – вот он на порогеИюльской душной и предотпускнойПустой квартиры. И глаза в тревоге.Растерянный, смущенно сам не свой.Как будет всё? Невероятность встречи,Которой так безмерно дорожу,Не думая, взвалил себе на плечи…Не выдержит, заранее скажу.Она была случайным отголоскомТой жизни, что из юности, другой.И все же, оплывая жарким воском,Какой ни есть сюжет имела свой.И та, что в этот вечер перед ним, —Да и сама она об этом знала, —Всем юношеским обликом своимО друге прежних лет напоминала,С кем ослепила ссора навсегда,Навечно развела, непоправимо,А если и встречались иногда,То отчужденно проходили мимо.О том уже никто не вспоминал.Ненужною с годами тема стала.Зачем же он ее к себе позвал?Пришла зачем — она сама не знала…Заветные мечты не сделать явью.И потому запретный взгляд ловиИ возвращай, все навсегда оставяНа грани восхищенья и любви.На улицах давно прохожих нет.И, редкую машину карауля,За окнами наметился рассветУдушливого знойного июля.Их время тополиным пухом прочьЛегко и незаметно отлетело.Никто ничем не в силах им помочь.Да и кому до них какое дело.Пора… В руке помедлила рука…И он сказал: – Благодарю за вечер.Но каждый знал почти наверняка,Что будет их последней эта встреча.Живи, покуда жив, и не просиУ жизни благ иных, везений прочих.Зеленый свет внезапного таксиПритормозил в пустых пространствах ночи.Простились. И машина унеслась.В скрещеньях улиц затерялась где-то.Они встречались мельком, и не раз.Но стоит ли рассказывать про это.
Дискотека
Мы молоды – и потомуВовеки не умрем.Вот эта музыка звучит, —Ведь и она о том.Вращающийся черный дискПророчит, что сейчасВзойдет бессмертье над землей, —Оно начнется с нас.Мы молоды – и не умрем,Миг на века продлив.Он воцарил верховный ритмИ упразднил мотив.
Записка
На октопус 2 и белое виноТебя запиской этой приглашаю,В ту приглушенность дымного агата,Мерцающего глыбой на БродвееВолокнами вечерних голосовСквозь хрупкость звона тающих бокалов,Где год назад (как мчится, ускользнув,Непойманное ветреное время)Вполголоса, но жарко обсуждалиПереливающиеся мечты.Мне так хотелось тайну описать,Загадку рассказать стихотворенья,Чьи строки долго повторяли мы,Охваченные музыкою слов.А ты, делясь и ношей, и блаженством,Мне говорил о длящейся работе,Название которой не посмеюПроизнести, пока не завершил.В молчанье потоплю величье темы.Подслушивал замедленный Нью-Йорк,Дневную спешку наконец-то сбросив,Беседы наши о скитаньях жизниНа многотрудных узких тропах духа.…Официант на стол бокалы ставитВ беспечном оживленье голосов,Протянутых, как млечные волокна,Сквозь дымный полусумрак ресторана,Агатом ставшим на исходе дня.…Всегдашняя упорная заботаИ бесконечная слепая цель —Всё в ритме ускользающих минутНавеки рассказать,Наперекор,НаперерезБыстролетящей жизни…Вот и сейчас я вижу те часы…Прислушайся… опять нью-йоркский сумрак,С прожилками агат иссине-дымный,Почти что перелившийся в записку,Которую кладу тебе под дверь,Столицей Мира мимо пробегая,И сизый океанский осьминогНа белизне блистающей тарелки,Легко смеясь, как прежде зазываютЗа прежний столик наших разговоровО днях судьбы на тесных тропах духа.Чтоб снова их подслушать сквозь мечту.P. S. Дверь отворив, записку не смахни Из тамбура ворвавшимся порывом. Теперь уже за ужин – я плачу. На этот раз мне в этом не перечь.
2
октопус— от греч. осьминог.
Фортепьянный этюд
Выдающемуся пианисту, исполнителю-виртуозу
Александру Избицеру
Рассохся старый инструментИ дождик за окном…Из стихотворений Ани Алихановой
Почти что клавесинный звук,И клавиш пожелтевший ряд.Но не касалась их рукаНаверно, двадцать лет подряд.Как зачастит осенний дождь,Решу, что наступил моментПозвать настройщика, чтоб тотНаладил старый инструмент.Я позвоню ему тогдаВ вечернюю сырую муть,И скажет он, что сможет к намНа той неделе заглянуть.Не треснула ли дека, вмиг определит,А если нет,То станет струны подправлять,Молчавшие немало лет.Уроки музыки, звеня,Осыпят блеском потолок.Уже не раз о том просилРебенка тихий голосок.Но всё не верили ему,Не понимая до конца,Что тайный отсвет осенилУпорство бледного лица.Кто властно повелел емуОставить игр веселых прыть?Зачем он захотел часыВ жестоких гаммах потопить?Кто нашептал о высоте,В которой дух свободой пьян,Чтоб воздух снова мог томитьВсесильной музыки обман?Он потянулся вдруг туда.Никто не настоял, он самРешил приблизить к сердцу то,Что брезжит за скольженьем гамм,Что обращает беды в тлен,Что в оде «К радости» 3 поет, —То, что ничем не заменить,Что никого не подведет.
3
Ода Бетховена.
Бухарский дворник
Старой цитатой из самой зачитанной суры,Где зацветающих слов благовонный костер,Дворник с персидской чуть выцветшей миниатюры,Шаткой метлой не спеша подметающий двор.Светом сиреневым, тем, что слегка розоватый,Тихие улицы слабо подкрасил закат.Между гостиничных комплексов сутуловатыйДолго маячил его бирюзовый халат.Серп опрокинутый режет осколками света.Ночь азиатская мраком сжигает дотла.Где-то вдали отчужденно молчат минареты,Индией грезят пустых медресе купола.Он и не знает, как с бездной минувшего связан.Да и не надо ему обо всем этом знать.За один только узкий платок, которым халат его опоясан,За желтое на бирюзовом и жизни не жалко отдать.
«Везде по морю…»
Везде по морюС самого утраСнуютПрогулочные катера.А рядом лодки,Прорезая зной,Как яркий снегНа глади голубой.И целый день,Слегка глаза прикрыв,Так веселоНащупывать мотив,Улавливая,Как он сам идетЛегко навстречуПо свеченью вод.Смотря в морскую дальСквозь этот свет,Поверить простоВ то, что смерти нет.Ведь лишь об этомУ прибрежных плитСейчас волнаТак ласково шуршит.Лишь это в ветре,Что со всех сторонЛетит сквозь мреющийСлепящий сон.И катер,Волны расшибая влет,О том жеВ ослеплении поет.Все это новыйПовторит рассвет.Пусть – ложь, обман, —Прочнее правды нет.И потому,Ее бессменный страж,Об этом же —Поспешный карандаш.