Шрифт:
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Холодный осенний ветер простуженно свистел в скалах и, налетая с вершин, толкал в бок высокого, худощавого, нескладного юношу, пробиравшегося по камням вдоль берега моря. Совсем рядом, чуть ниже, пенные валы остервенело бились лбами в голый, неприютный берег, а над ним неподвижно замерли отшлифованные ураганами горы. Несколько случайно уцепившихся корнями кустов ветер мотал и рвал так, что становилось страшно за юношу, который с отчаянным безразличием шел наперекор буре, рискуя быть сброшенным в бушующее море.
Юноша выглядел усталым и измученным — такие походы были ему в новинку. Он то и дело приостанавливался, тяжело опираясь о камни дрожащими ладонями и хрипло дыша широко раскрытым ртом.
На вид беглецу — ибо он то и дело оглядывался, будто опасался погони, — было не больше семнадцати — восемнадцати лет, но он был так тощ и нескладен, что мог быть равно и моложе и старше означенного возраста. Узкое лицо раскраснелось, и на фоне сухой болезненной кожи неестественно ярко выделялись длинные, мягкие, белесые волосы, собранные на затылке в косицу.
Его отороченная мехом одежда с богатым шитьем и щегольские сапожки мало подходили для долгого пути. Да и за плечами его висел совсем тощий мешок, но одного взгляда на решительное лицо юноши хватало, чтобы понять — он твердо избрал свой путь и не свернет с него ни за что.
Было отчего бежать из родного дома в холод осени, в мир, где его никто не ждет! Поздний ребенок, он с рождения знал, что на него возлагали особые надежды. Родители думали, что он повторит путь старшего брата, но мальчик рос болезненным и хилым и больше времени сидел у огня, словно старик, нежели бегал по двору, играя со своими сверстниками. Многочисленная родня недолюбливала его, и, устав терпеть их насмешки и придирки матери, он собрал свои нехитрые пожитки и ушел из дома. Ушел так далеко, что сама мысль о возвращении казалась дикой — он не смог бы найти дорогу назад.
Оставалось одно — идти вперед. Так и забрел он в эти горы, о которых никогда не слыхал.
Пробираясь берегом бушующего моря, беглец не поднимал головы, а потому не заметил на вершине одной из скал мощный старый дуб. Ветер срывал с его корявых сучьев последние листья, а вокруг ствола исполина была обмотана огромная шкура, на которой темнели странные письмена.
Скалы раздвинулись, открывая вход в неглубокое ущелье — был отлив, и море ушло отсюда, обнажив гладкие камни и клочья водорослей. В ямках соленой воды что-то шевелилось.
Юноша свернул туда, удаляясь от кромки моря и прибрежных скал.
— Ну и пусть, — подбадривал он себя негромким шепотом. — И ушел! И что из того… Вот теперь–то вы поймете! — И глаза его сузились в две светлые, серо–водянистого цвета, щелочки.
Под ногами хрустнула галька. Обходя огромный валун, обточенный морем лишь снизу, юноша не сразу обратил внимание на странный глубокий звук, донесшийся из-под камня. Казалось, он вздохнул.
Занятый своими мыслями юноша прошел было мимо, но звук повторился гораздо громче и резче. Под землей что-то дрогнуло. Юноша замер.
— Кто тут? — воскликнул он, торопливо выхватывая из-за пояса нож с красивой рукоятью.
Ему отозвалась сама земля, и легкий пар поднялся из-под камня.
— Подойди-ка ближе, путник, — прогудел низкий голос.
Юноша приблизился к камню.
— Кто ты? — спросил он.
— Змей, — донеслось из земли, и облачко пара снова взлетело в воздух. — А ты? Судя по голосу, ты молод…
— Кощеем звать, — ответил юноша и ни с того ни с сего добавил: — Кощеем Виевичем…
Под землей заворочалось мощное тело — слышно было, как когти скребут землю.
— Виевичем? — с интересом переспросил невидимый Змей. — Не сын ли Вия Змеевича?
Юноша потупился, мрачнея.
— Сын, меньшой, — выдавил он с неохотой. — Только я им никто теперь! — выпалил он сердито. — Они сами по себе — я сам по себе!
Змей, казалось, не расслышал его последних слов. Он с усилием перевернулся в земле и гулко стукнулся головой о камень, ругаясь от боли.
— Слушай, Кощеюшка! — окликнул он юношу. — Уж ты бы помог мне отсюда выбраться, а я тебе зла не сделаю, не сомневайся! Мы ведь с тобой по отцу родня — я брата твоего старшего, Святогора Виевича, знавал когда-то… Помог бы по–родственному!
Кощей угрюмо нахмурился.
— Семья меня извергла, сказали: слаб я и не надежда для родителей, — объяснил он коротко. — Нет у меня теперь родни.
— А я и не набиваюсь, — заторопился Змей. — Мне что — мне все равно… Или ты меня опасаешься? Не боись — не трону, коль ты ко мне с добром! Авось еще и помогу чем, отслужу честно!
Голос его звучал вполне искренне, и Кощей подошел ближе.
— Я бы рад помочь тебе, — виновато объяснил он, — да чем?
Змей заворочался в глубине, натужно пыхтя. Парок над щелью стал гуще, словно внутри что-то дымилось.
— Да всего делов-то — камешек, что мне выход загораживает, в сторонку откатить, — весело объявил он. — Хоть щель какую ни на есть сделай — а уж там я сам как-нибудь…
Кощей отступил, оглядывая камень. Валун был высотой в три его роста, не меньше. Человек восемь только и могли бы его обхватить. По всему было видно, что когда-то камень был на совесть вдавлен в землю какой-то неведомой силой.
— Рад бы, да сил таких у меня нет, — ответил Кощей, подумав. — Его никто с места не сдвинет…
— В прежние времена я бы его одной лапой сковырнул, — прогудел под землей Змей. — Да только пока подкопы рыл, всю силу поистратил. Во мне сила от воды, а здесь ее ни капли нет — уж скоро два десятка лет, как сижу взаперти!
— Так ты пить хочешь? — Кощей почему-то обрадовался, услышав про воду. — Пить?
Змей рявкнул согласно, но юноша его уже не слышал, скидывая мешок с плеча. Судя по всему, добежав до уреза воды, он уже знал, что делать. Прилив должен был начаться еще не скоро — вечером. Он бы хлынул в ущелье, окружив волной камень; но под него наверняка не просочится ни капли. Надо было помочь воде проникнуть внутрь.