Чтение онлайн

На следующий день я стал хлопотать обо всем необходимом для погребения. Гроб сделали из двух наших дорожных ящиков красного цвета, и в полдень положили в него труп. Доктор приказал его обмыть и одеть в белую одежду. Шерим-бей прислал не только столяров для изготовления гроба, но и двух своих адъютантов, чтоб приготовить все необходимое для парадного погребения. Позже явилась команда солдат, чтоб почетным эскортом следовать за похоронным шествием.

После обеда мы покрыли запертый гроб австрийским флагом, под защитой которого мы так счастливо путешествовали до этой поры. Сверху мы положили две пальмовые ветви, под которыми часто сидели вдвоем с братом. Потом мы покинули город и направились к коптскому кладбищу. Впереди нас шли солдаты, сопровождаемые адъютантами дивана. За гробом шли мы, Али-ара, наш гостеприимный друг Морпурго, купец Ханна-Субуаэ, домашняя прислуга и несколько коптских христиан. Мы направились на восток пустыни и через четверть часа пришли на кладбище. Много труда стоило сделать могилу, так как ее вытесывали в скале. По распоряжению губернатора принесли на кладбище несколько сот маленьких обожженных кирпичей, приготовленных для постройки мечети. Это для того, чтоб сделать свод над могилой христианина! Последнюю работу скоро окончили, коптское духовенство благословило и молилось над мертвецом. Мы вторили ему словами и мыслями. Турки тоже молились с нами».

Удар судьбы долго казался Брему дурным сном. Больше всего ему хотелось сразу же уехать домой. Он писал: «Смерть брата произвела на меня слишком глубокое и тягостное впечатление, чтобы я мог более оставаться в Африке. Я вернусь в Германию, если барон мне разрешит. А пока он требует, чтобы все оставалось по-прежнему. Больше мне нечего добавить».

После того как все участники экспедиции вечером 13 мая простились с Оскаром и выразили искреннюю благодарность всем, кто помог им в трудную минуту, они продолжили наутро путешествие в Амбиголь. Небольшой караван верблюдов должен был увезти их под уже жаркими лучами солнца на юго-восток от Хартума. Песок пустыни был так горяч, что даже погонщики то и дело обжигали защищенные сандалиями ноги. Пот тек по запыленным смуглым телам. Лишь в редких случаях удавалось увлажнять язык каплями теплой, дурно пахнущей воды. Голода в этой жаре никто не чувствовал.

На холмистой местности не наблюдалось никаких признаков растительности. Верблюды утопали ногами в мелкозернистом песке и потому шли медленно.

Все новые порывы раскаленного ветра доводили жару до невыносимого состояния.

С 6 июня местность стала приобретать характер степи. Караван встретил группу бедуинов. Брем был под глубоким впечатлением от их независимого и гордого характера.

«Они родились и выросли в пустыне. Они живут и умирают здесь, они думают и действуют свободно и благородно, как любой свободный человек. И они сохраняют старые обряды их предков, они уважают те же чувства о добре и зле, которые испытывали их предки, их рука карает или милует по справедливости. Бедуин, сын пустыни, пользуется свободой, данной ему навсегда. Бедуин никого не обманывает, но он с оружием в руках встречает грабителей, чтобы защитить своих родных и имущество. Сам он не грабит мирно странствующих через пустыню паломников и купцов. Он никогда не позволит себе напасть на безоружного, когда человек обратится к нему с вопросом, как пройти по этой земле. Верный своему слову, он беспрекословно держит его во имя интересом племени. Он не прощает оскорблений, не прощает предательства. Свой последний кусок хлеба он делит с гостями, свой последний глоток воды отдает страждущему. Он велик в своей верности и страшен в мести. Не признавая над собой господства угнетателей, он как полноправный вождь племени защищает свою родину от любого врага. Он ночует в своей палатке и в жару, и в холод, терпит жажду и голод, не ожидая и слова благодарности. Его лошадь так же горда и благородна, как и он сам, и он любит ее, как своих жену и ребенка».

Каково же было их облегчение, когда вечером 12 июня путники смогли разглядеть на горизонте минареты Хартума!

К полудню следующего дня они достигли скрытой в густом тумане заветной цели.

Альфред Пенни был очень рад возвращению своего друга и предложил путешественникам кров в своем доме. Скоро сюда собрались все старые знакомые, чтобы обменяться новостями. Как ни разнились эти известия, в одном они были схожи: новый генерал-губернатор Абд аль-Аатиф Аллах-паша (1805–1883) был для них глубоко нежелательным чиновником. Этот турок родом из Греции получил на флоте звание фрегаттен-капитана и назначен в 1850 году в качестве преемника Сулеймана-паши в Хартуме. Его целью было под страхом суровых наказаний положить конец беззаконной деятельности европейцев, поселившихся здесь, а особенно прибрать к рукам все торговые сделки. Поскольку торговые пути, налаженные при Мухаммеде Али, стали обеспечивать такие желанные товары, как слоновая кость, гуммиарабик, на них нужно было установить государственную монополию.

Через два года выяснилось, что эта затея абсолютно бесполезна. Торговцы жаловались в консульства, а те своим правительствам в Европу. Так Белый Нил снова вернулся к частной торговле. Но хотя частные торговцы прогнали этого честного и неподкупного человека, Альфреду Брему он был весьма симпатичен.

Брему хотелось как можно ближе познакомиться с Латиф-пашой, о котором он слышал столько всего противоречивого. На 15 июня была назначена первая аудиенция, во время которой он передал губернатору фирман вице-короля. Латиф-паша был вежлив и говорил с Бремом на итальянском языке. Темой разговора являлся в первую очередь Белый Нил, верховья которого были целью Брема.

«Он красивый мужчина лет сорока с небольшим с очень хитрым, правильным и располагающим лицом, густой черной и ухоженной бородой и темными, сильно изогнутыми бровями. Латиф-паша очень образованный человек, он говорит на арабском, турецком, своем родном, владеет также итальянским и хорошо разбирается во многих науках».

И хотя он твердой рукой в силу своих обязанностей очистил Хартум от мошенников и преступников, в других областях жизни, как отмечает Альфред, вполне разделял слова Лютера: «Кто не любит вино, женщин и песню, остается дураком на всю жизнь». Местный судья-кади тоже следовал этому девизу, и они нередко встречались с Бремом в самых различных местах, в том числе в доме губернатора на оживленных застольях.

Насколько ненавидели губернатора коррумпированные чиновники и спекулянты, настолько уважали простые и честные люди, которых он защищал от происков мошенников и воров.

День, который барон назначил для получения денег, приближался, но сообщений от него не поступало.

После долгих ожиданий, использованных Бремом для поездок по Голубому Нилу, наконец 28 июня пришла долгожданная почта, однако в письме не оказалось и намека на какие-либо средства, «и я считаю далее невозможным, — писал Брем, — оставаться в каких-либо отношениях с этим человеком, который отказался от нас и фактически предал. Ему абсолютно безразлично, находимся мы в нужде или нет. Я написал ему, что с сегодняшнего дня считаю себя свободным от каких-либо обязательств перед ним. Он обязан обеспечить экспедицию деньгами на обратное путешествие до середины июля».

Что же делать? Запас денег был почти исчерпан, несмотря на строжайшую экономию. В середине июля начался сезон дождей, реки разлились. С разливом рек усилилась предпринимательская деятельность торговцев. Среди них был сардинский купец Антуан Брюн-Ролле, который в отличие от подавляющего большинства своих коллег увлекался изучением Африки и совершенно безвозмездно предоставил Брему хоть какие-то средства.

Барон Мюллер нарушил свое обещание. Он не прибыл в оговоренное время в Хартум и не прислал столь необходимые деньги. Турецкий полковник Хусейн Арха выделил сумму в 2000 пиастров. Своим же европейским «друзьям» Брем даже не направил писем: он знал, что его мольбы останутся без ответа.

Полученные суммы дали возможность совершить несколько охотничьих экспедиций на Голубой Нил, чтобы заработать хотя бы немного денег. Наняв лодки, он взял с собой местного нубийского охотника Томбольдо, непревзойденного мастера своего дела. Утром они стреляли птиц, а уже вечером их препарированные тушки укладывались в водостойкие коробочки и готовились к отправке. Вода была повсюду, она настойчиво билась в лодку, угрожая залить все добытые материалы.

С конца сентября уровень воды начал падать. Нездоровый климат выматывал людей. Первым свалился от малярии сам Брем. Потом заболели Тишендорф и четыре рабочих-араба. О работе в этих условиях нечего было и думать. Несколько здоровых людей занимались уходом за больными. Хотели путешественники того или нет, пришлось возвращаться в Хартум. Там Брем едва смог добраться до своей квартиры. Но не только физическое состояние вселяло беспокойство. Из Европы по-прежнему не было никаких сообщений, не говоря уже о денежных переводах. В отчаянии Брем сделал шаг, которого он всеми способами пытался избежать раньше: он попросил кредит у торговца Никола Уливи. «Я назвал сумму в три тысячи пиастров. Никола потребовал 3 процента ежемесячной выплаты. К тому же он обязывал нанять его лодку, но у него было на 60 процентов дороже».

«Наши обстоятельства становились все хуже. Из Европы мы не получали ни писем, ни векселей. Все мои старание занять в Хартуме денег оказались неудачными. Под конец я был принужден обратиться к Никола Уливи, перед его отъездом на Белую реку. Я послал к нему Контарини для переговоров, и был немало удивлен услышав, что Никола объявил, что даст мне незначительную сумму. Я отправился в его диван со своим верным Али-ара. Никола принял меня весьма приветливо.