Чтение онлайн

– Всякое блюдо своей остроты требует. Соль, она от турок идет. А турок без соли - сплошной христианин, и нет ему никакого почету от соплеменников.

– Это почему так?

– Черт его знает!
– весело и как-то удивленно улыбается Кузьмич. Точно не знаю, а присочинять неохота, руки устали.

– А вы что, руками присочиняете?

– На земле все от рук, - убежденно отвечает Кузьмич.
– Сказку ведь тоже записать надо. Выдумать всякий выдумает, вон я внукам такие колена загибаю, самого аж мурашки по коже дерут. А написать не могу, сплошное заявление получается, а не сказка. Ну, а пишут-то чем? Рукой. То-то и оно. Машуня, - просит Кузьмич, попробовав ухи еще раз, - давай-ка лучку покроши, а то перца я много завалил, горечь под язык бьет...

Проходит минут десять, Кузьмич еще раз прикладывается к половнику и весело объявляет:

– Артель! Прошу угощаться!

После ухи рыбаки располагаются отдохнуть на самом берегу. Ждут катера, который привезет смену. Курят, смотрят в небо, лениво перебрасываются медленными словами. Кузьмич поворачивается ко мне и видит, как Пашка с Машуней обнимаются около лебедки. Он смотрит на них, а потом говорит:

– Молодой. Его никакая материальная часть семейного обстоятельства не касается.

Оттого играет. А смотреть на них приятно: чисто балуют, уважительно к людям. В любви, - наставительно поучает Кузьмич, - уважение к людям большую роль имеет. А нет?

Я соглашаюсь с ним.

– Если задремлю, - просит он, - побуди, как услышишь катер, ладно?

– Ладно.

Он поворачивается на бок, подставляет солнцу свою белую спину, всю в мелких - на счастье - родинках, и засыпает.

Она приехала на тоню одна, в своей аккуратной двухцветной лодочке, чуть раньше остальных рыбаков второй смены. Она была в брюках, высоких резиновых сапогах и мужской рубашке. Шла по косе спокойно, с достоинством, видимо, понимая, что ей, такой красивой и ладной, нельзя идти как-либо иначе.

– Это кто?
– спросил я фонарщика Акима.

– Настасья.

Женщина отошла на край косы, разделась там и, оставшись в купальнике, легла на горячий песок.

– Больших душевных качеств женщина, - сказал Аким, - несмотря на внешнюю красоту.

– Почему?

– Так...
– ответил Аким неопределенно и вздохнул.

Я поднялся и пошел на край косы, к Настасье. Подошел к ней, присел рядом и сказал:

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, - ответила женщина и весело посмотрела на меня.
– Что бороду-то носите? Никак из верующих?

– Да нет.

– Баловство, значит.

Плавает Настасья так же, как говорит: спокойно и уверенно. Движения полных, сильных рук сдержанны и точны; голову она отворачивает от волны неторопливо, ладони сложены лопаточкой, как при знакомстве; и еще она все время улыбается, когда плывет, загадочно и чуть смущенно. Потом она замечает лодку Старикова. Он едет сюда, чтобы посмотреть работу второй смены. Настасья замечает Старикова и стремительно поворачивает к берегу. Она выскакивает из воды, хватает свою одежду и убегает в камыши переодеваться.

Стариков приехал не один. С ним Колька, Сережка и Женька. Колька и Сережка - трехлетние двойняшки. Женька постарше, ей уже шесть. Волосы у нее русые, вьющиеся, стоят торчком, как у Вана Клиберна. Нос пуговкой, обгорелый, глазенки начальственно прищурены и строги.

– Коль! Серега!
– кричит она сразу же, как только отец перетащил их всех на берег.
– В камыша не ходите, там змеи жалятся!

Колька с Серегой и не думают идти в "камыша", но Женьке страсть как хочется покомандовать. И когда братья, сбросив трусишки, бегут в реку, Женька подходит к берегу и начинает сердитым голосом покрикивать:

– Далеко не лазить! Ямина там!

Из камышей выходит Настасья. Она сейчас совсем другая. И когда она здоровается со Стариковым, я замечаю, что и голос у нее совсем другой, не то что пятнадцать минут назад. Стариков на ее приветствие отвечает глухо:

– Здравствуй, Настасья.

Женщина останавливается рядом и заглядывает в его лицо. Стариков сразу же лезет за сигаретой, закуривает, потом отворачивается и принимается сосредоточенно и деловито разглядывать свои сапоги.

– Как улов-то ночью?
– спрашивает Настасья.

– Ничего.

– Не выспались, верно?

– Да нет, поспал.

– А усталый с виду.

– Нет, ничего.

– У нас побудете или домой?

Стариков отвечает не сразу. Он кашляет и говорит:

– Да уж и не знаю...

Потом они смотрят друг на друга. Лицо у Старикова сейчас доброе, беспомощное, а оттого очень молодое.

Я вижу, как они неотрывно смотрят друг на друга. А потом я вижу, как взгляд женщины переходит на Женьку, которая по-прежнему командует Серегой и Колькой.

Настасья смотрит на Женьку, а Стариков - неотрывно - на нее. Женька чувствует на себе взгляд, оборачивается, видит рядом с отцом Настасью и звонко кричит:

– Здравствуйте!

– Здравствуй, Женечка!
– отвечает Настасья.

– Купаю вот неугомонных, - деловито сообщает Женька, - посинели, а вылазить не хотят. Настасья говорит Старикову:

– Вы б ехали, пожалуй. Закупались ребята, простынут...

Говорит она сейчас медленно и жестко. Стариков поднимает острые плечи и идет к лодке.

– А ну, пацаны!
– командует он.
– Марш в лодку! Домой едем!
– Он берет ребят, переносит их в лодку и садится к мотору.

– Папка, - слышит он жалобный, обиженный голосок дочери, - а меня-то?

Он забыл перенести Женьку, она стоит на берегу и чуть не плачет. Стариков подходит к ней, вскидывает ее высоко над головой, вздыхает, целует дочку в лоб и сажает рядом с ребятами. Настасья стоит на косе и смотрит вслед лодке Старикова, которая становится все меньше и меньше...