Чтение онлайн

"Ой, проехали, ой, с горя и не увидели", - и скорей в двери.

Дома сейчас же, не раздеваясь, схватила мамину подушку и ушла. Пришла через час и заперлась в уборной. Я уж знал: купила морфию и вспрыснулась. Потом сидела на кровати, ноги поджавши, и хлопала глазами, как сова, пока не повалилась на подушку. Тогда я обшарил ее и нашел 87 копеек, что осталось от маминой подушки. У нас дома все мамино. Я взял 87 копеек, запер тетку в квартире и пошел в кино. В кино как раз передо мною пол-экрана закрывал какой-то дылда. Свет погасят, он котиком к своей барышне жмется, что-то мурлыкает. На экране показывали пожар на корабле, и люди, как мыши, бегали и давили от страха один другого. Все в зале чего-то хохотали. И я подумал: если сейчас бы загорелось в зале, то вы не хуже, как на экране, друг друга топтали бы. Я досмотрел, пока было интересно, и когда все глядели, как кавалер с барышней катаются в лодке, я крикнул во всю глотку: "Пожар!! Горим!" Музыка оборвалась, все вскочили, завертели головами и бросились кто куда. Этот дылда калошами прямо на колени вскочил своей барышне. Все визжат, ревут и прямо по стульям напролом рвутся к дверям. И вой такой, что страшно. Во всех дверях верещат бабы, а мужчины рвутся и, как скоты на бойне, ревут бычьим голосом. Я не двинулся, я дождался, чтоб вокруг меня стало пусто. Тогда я вскочил заднему на плечи и на четырех, как собака, побежал по людям к двери. По дороге плевал всем в хари, а они были зажаты и ничего мне сделать не могли. Я вылез и пошел на угол смотреть, как едут пожарные.

Дома тетка уже очухалась и лазала по квартире, как мокрая муха. Шмыгала носом и приговаривала:

– У тебя, Петя, ни на грош совести: запер старушку. Старушечку.
– И опять носом шмыгать.

На другой день, пока я ходил в школу, она загнала татарину всю мамину постель - я это знаю от соседского мальчика. А мне сказала, что отдала в детский дом для доброго дела. В мамину память. А сама три раза при мне запиралась в уборной. Я перестал ходить в школу, стал стеречь квартиру. Но тетка, видать, столько напасла этого морфию, что наспринцовывалась целую неделю и потом совсем легла, и видно, что стала помирать. Пришла соседка и говорит: "Ей надо воды согреть и кофию дать, у меня плита горит... Давайте я вам кофейничек поставлю. Тетка у вас умирает, молодой человек, а вы без всякой совести". И взяла кофейник. Только я его и видел. Потом приходила, будто больную сторожить, и не стало после нее последнего сахару. Тогда я не стал ждать. Я брал вещи, таскал их на барахолку. На дворе меня жильцы перехватывали:

– Как вам не совестно, молодой человек.

А я говорил:

– Тетке на лекарство.

Тогда все наперебой;

– Если недорого, мы это зеркало возьмем, - и давали за зеркало в раме 40 копеек.

В два дня я все позагонял на барахолке, это можно вынести. А столы и шкафы не стала давать соседка кричит: "Я милицию позову. Совести в тебе, мерзавец, ни полвершка!" А я ей пообещал третью долю, и она при мне с маклаками рядилась и кричала им:

– Совести в вас, ироды, на волосок собачий нету.

Я поглядел на тетку и увидал, что ей осталось не больше получаса до смерти. Под ней оставалась кровать железная и постель. Я увидал, что этого на похороны будет мало и возьмут меня за бока. Какого черта тратиться, да и возня. Я сказал соседке, чтоб посидела, а я побегу за доктором. Я вышел, плюнул на порог - и Петькой звали. Пусть как хотят.

3.

Я пришел к родителям одной девочки, она училась со мной в одном классе, и сказал, что у меня дома все умерли, мне негде жить. Все сделали длинные морды, говорили: "Ай-ой-ай"-и мамаша стала доставать из буфета варенье - положила две ложечки. Я съел варенье и спросил: нельзя ли у них мне жить - мы с Тоней в одном классе. Они сразу нахмурились и говорят:

"Как же, а в детский дом?" Я сказал, что я большой уж и меня никуда не берут. И они запели в два голоса:

– Какое время бессовестное, какое правительство у нас бессовестное. Раньше наверное бы...

А я сказал:

– За меня будут платить.

– Ах, так!
– говорят.
– Много ли? Кто это?

Я сказал, что из Пскова дядя мне прислал. И стал с ними торговаться. Они уходили шептаться раз пять и насилу дошли до тридцати рублей: одни харчи и квартира. Я дал вперед 15 рублей. У меня осталось 76 рублей с мелочью.

Тоня была хорошенькая, с рыжими локонами. Когда ее учитель спрашивал по арифметике, она улыбалась ангелочком и встряхивала кудряшками. Зубы у ней были на редкость, а теперь я узнал, что она их по полчаса щеткой утром и вечером натирала. Порошку зубного уходило больше, чем хлеба.

А мне учитель всегда говорил: "Надо добросовестно готовить уроки. Понимаешь? Добро-совестно. Значит, с доброй совестью", - и ставил неуд, хоть я все знал.

А Тоня ничего не знала, и он таял и хвалил ее каждый раз. Дома Тоня рассказывала, как я получал неуды, а ее хвалили, и приговаривала: "Это так просто. Надo только добросовестно, с доброй совестью", и подымала бровки.

Я сделал вот что: попросил одного мальчика толкнуть меня, когда мимо будет проходить Тоня. Он так и сделал на перемене. Я представился, будто падаю, и локтем угодил Тоне в зубы, со всей силы. Она вскрикнула, упала и стала реветь на полу. Я первый к ней: ax, ox. Оказалось, дело вышло: я выбил ей спереди два зуба, как срезал. Губы у ней вздулись шаром. Никто не знал, что я нарочно. Она после этого перестала улыбаться учителю во весь рот.

Этот ангелочек, между прочим, курил - дома я ее поймал.

Раз я на уроке отпросился выйти и пошел в уборную курить. Через две минуты слышу голос: "Петя, ты один?" Валит сюда же Тоня-дай ей папироску. Я папироску дал, а спичкой все дразнил. Она гонялась с папироской во рту и трясла кудряшками. Я будто невзначай подпалил. Волосы спереди вспыхнули. Я сам и погасил. Но вышла на лбу лысина. Она прямо из уборной в раздевалку -и домой. Рассказать никому не смеет. Дома пришлось все кудряшки обкорнать, вровень с лысиной.

С тех пор по арифметике у ней было плохо, и грозить стал учитель, что оставит на второй год. А я ей твердил, когда она ревела:

– Готовить надо добро-совестно. Добрую совесть надо иметь.

Я не дожил еще двух недель у них и вот утром, еще в постели, слышу, говорит Тонина мать:

– Я сегодня же пойду и заявлю заведующему - это растет преступник.

А отец Тонин промямлил:

– Может быть, это ряд роковых случайностей. А впрочем...

Я понял, что это про меня и что Тоня все рассказала матери. Я сделал вид, что сплю; а когда эта баба полетела к заведующему (ни свет ни заря от нетерпячки), я быстро оделся и сказал Тониному отцу:

– Верните мне три рубля, я сегодня съезжаю,

– Почему это?

– Клопы и антисанитарно. Воняет, не слышите?
– И потянул носом. Он тоже.

– Не слышу. А впрочем...
– Ковырялся во всех карманах и набрал два тридцать пять. Плакал, что на трамвай не осталось даже. Я сказал, что у Тони накоплено на целый рубль пятаков от завтраков. Он мне стал разводить волынку, что бессовестно сейчас будить ребенка.

А я видел, что Тоня со всей силы нарочно жмурит глаза. Я стал собирать свои книги, а мимоходом завязал на Тонином платье на рукавах по смертельному узлу и в каждый узел затянул по пятаку. И я ушел на вольный свет. У меня в кармане было 73 рубля денег и была моя метрика, где было написано, как меня зовут, чей сын и когда родился.