Аракчеев
Шрифт:
— Прости, дорогая моя, это я так, к слову… Я знаю тебя и уверен в твоей любви ко мне… Лучшей жены ни у кого нет, и я совершенно счастлив…
Ударами молота по голове казались ей эти нежные слова мужа.
Она поникла головой, и слезы неудержимо хлынули из ее глаз. Петр Валерьянович сделал движение на своем кресле.
— Перестань, не плачь, прости меня… Боже мой, что я наделал своим глупым языком.
В его голосе слышалось непритворное отчаяние. Она, между тем, успела оправиться, отерла слезы и даже через силу улыбнулась…
— Это мне надо просить у тебя прощенья, что я взволновала тебя моими глупыми слезами… — сказала она. — Не обращай внимания… Это просто разыгрались нервы…
Она встала, подошла к нему и обвила рукой его шею.
— Так как же, мне можно ехать в Тихвин?
— Поезжай, конечно, моя дорогая! Ведь ты ненадолго?
— О, нет… через неделю, много через полторы я буду назад… Кстати заеду к графине Наталье Федоровне Аракчеевой, у нее там поблизости имение… Она звала меня, ее обидеть неловко, она так много сделала для покойной Марьи Валерьяновны…
— Да, да заезжай, непременно… Ты кого же возьмешь из прислуги?..
— Никого…
— Как никого? Не ехать же тебе одной…
— Ты забываешь, что я еду с Зинаидой и Сусанной на почтовых… Они мне прислужат… Зачем же я еще буду брать лишних людей… Я и из вещей с собой возьму один саквояж…
— Как знаешь… — согласился Петр Валерьянович. Она наклонилась и крепко поцеловала его.
Быстрое и удачное окончание дела в отношении успокоения мужа вселило в сердце Екатерины Петровны надежду, что и все остальное окончится благополучно.
«Я на самом деле, покончив с ним, — она даже мысленно не хотела в доме мужа назвать Талицкого по имени, — проеду в Тихвин и возвращусь через полторы, две недели… Значит, я почти не солгала ему…» — успокаивала себя Хвостова.
День ей показался томительно долог.
Наконец наступила ночь, но не принесла с собой сна для напряженных донельзя нерв несчастной женщины.
Все тот же вопрос: «Что будет завтра?» — свинцом давил ее мозг.
«Быть может, он отказался от денег только для того, чтобы увеличить куш? — мелькнуло в ее голове. — О, я отдам ему десять, двадцать, даже тридцать тысяч и более, чтобы заткнуть ему горло…»
Она распоряжалась самовластно всем состоянием мужа, от которого имела полную доверенность, а потому могла откупиться от негодяя, не доводя об этом огромном расходе до сведения Петра Валерьяновича.
И зачем им вдвоем с мужем это громадное состояние, которым они обладают? Он богат, она постоянно при нем… Самое дорогое для них — это спокойствие. Теперь надо его купить — следовательно, нечего спрашивать о цене!..
Лишь под утро она забылась тревожным сном.
На другой день Екатерина Петровна приказала положить в саквояж лишь самое необходимое для дороги.
После утреннего чаю она простилась с мужем.
— Приезжай скорее… Ведь это наша первая разлука! — заметил он.
— Конечно же буду спешить, — отвечала она, целуя его.
— Возьми побольше денег, мало ли что случится дорогою…
— Я взяла достаточно.
— Карета подана! — доложил лакей.
— Кланяйся графине! — крикнул ей вдогонку Петр Валерьянович.
— Прощай!
Екатерина Петровна приказала кучеру ехать в Новодевичий монастырь, от ворот которого и отпустила его домой, а сама, пробыв несколько минут на кладбище монастыря, вышла, наняла извозчика на почтовую станцию, откуда через час уже катила на почтовых по петербургскому шоссе.
При приближении момента свидания с ненавистным теперь для нее Талицким, силы ее, казалось, крепли, хотя сердце порой замирало, как бы предчувствуя что-то недоброе…
— Ведь не снесет же он мне голову! — успокаивала она себя.
Почтовая коляска, запряженная тройкой сытых лошадей, с ямщиком, подбодренным обещанием очень щедрой подачки, ехала быстро.
Через несколько часов ямщик лихо подкатил к станционному домику.
Екатерина Петровна вышла из экипажа и вошла по ступеням крыльца.
Дверь отворил перед ней кто-то изнутри.
Это был уже часа два ожидавший ее Сергей Дмитриевич.
— Наконец… Я уж начал подумывать, что ты осмелилась меня ослушаться… — встретил он ее.
— Я здесь! — холодно отвечала она.
— Вижу… Надо рассчитать ямщика. Отсюда мы поедем в моем экипаже.
— Куда?
— В мое имение, в Новгородскую губернию.
— Зачем? Разве нельзя кончить «дело» здесь? — спросила Екатерина Петровна.
— Нет, здесь кончить нельзя… — со злобной усмешкой ответил он. — Где же тут говорить? Народ, сутолока. Да и что толковать… Поедем… Не хочешь… хуже будет…
Ей ничего не оставалось, как согласиться.
XXI
У ЛЕСНОЙ ИЗБУШКИ
Сергей Дмитриевич Талицкий со своей «спутницей по неволе» приближался к цели своего путешествия.
Дорога шла по отлогому берегу Волхова. На землю уже спустились поздние августовские сумерки, сгущенные бродившими по небу тучами.
Наши путешественники ехали в открытой тележке, на паре обывательских лошадей.
Перемена экипажа произошла от того, что Сергей Дмитриевич на последней станции, ближайшей к его имению, остановился не в станционном доме, а в крестьянской избе, лежавшей близ станции деревеньки, и отпустил почтовых лошадей.
Хозяин избы встретил Зыбина как знакомого, с подобострастием хорошо оплаченного слуги.
Сергей Дмитриевич приказал ему запрячь лошадей в тележку, а сам уселся на скамью, движением руки пригласив Екатерину Петровну сделать то же.
Последняя молча повиновалась.
Путешествие, видимо, не только утомило ее физически, но и совершенно разбило нравственно. В ее лице появилось какое-то выражение подавленности, с примесью страха.
Сергей Дмитриевич всю дорогу был неразговорчив, угрюмо-задумчив и сидел, глядя куда-то в сторону, с глубокою складкой на нахмуренном лбу.