Чтение онлайн

— Мечик! Родной! Позволь мне, позволь пойти туда, а деньги верни… тому, кто их тебе одолжил… Сейчас, сейчас отнеси, сейчас же отнеси!.. Позволь, братец дорогой! Позволь мне пойти туда… Позволь!..

Иоанна горько зарыдала. Ее длинная белокурая коса расплелась, волосы потоком светлого золота обрушились на грубые башмаки канцеляриста. Он быстро нагнулся и, подняв сестру с колен, крепко прижал к груди.

— Дорогая моя, это уже невозможно… Денег я вернуть не могу. Они уже у того чиновника, который должен был сюда явиться завтра утром, чтобы отвести тебя в тюрьму… А теперь ему приходить незачем и не за кем!.. Ха-ха, ха-ха!..

Смеялся он как-то неестественно, нервно, со смешанным чувством торжества и горечи. Она же тихо плакала на его груди. Так вот что случилось! Оттого-то он так долго не возвращался домой. Доставал деньги, а потом отнес их куда следовало! Безграничная благодарность, радость освобождения, жалость к брату и тревога за его будущее пронизывали душу девушки, измученной тяжелыми переживаниями дня. Говорить она была уже не в состоянии, только изо всей силы прижималась к груди этого странного человека, с виду такого подавленного и безжизненного, всегда казавшегося таким равнодушным, а теперь…

Он несколько раз поцеловал ее в голову и в лоб.

— Вот видишь! Оказавшись в беде, ты, наверное, думала, что совсем одинока на свете! Ну, а я? В меня ты не веришь? Правда, в жизни мне не везло… Почему — долго объяснять. Случилось нечто такое, что лишило меня энергии, жизнерадостности, даже здоровья… но сердце у меня осталось и чести никто не отнял… Если бы я не спас родную сестру, да еще такую сестру, как ты, всякий был бы вправе назвать меня бессердечным человеком и даже подлецом.

Она прижалась губами к его руке и тихо сказала:

— Пусть будет по-твоему.

Мечик, усталый, лег на диван у стола, заваленного канцелярскими, бумагами. Иоанна вернулась в кухню и принялась ставить самовар. Наполнив его водой, она с минуту постояла неподвижно с кувшином в руке. Потом, повидимому, заставила себя двигаться: набрала углей из печурки, бросила их в самовар и снова замерла, опустив руки, остановив застывший взгляд на стоявшем у стены шкафчике. Этот шкафчик, должно быть, напомнил ей о чем-то, потому что она подошла к нему и начала вынимать оттуда стаканы и ложечки. Однако ложечки тут же уронила на пол, причем, вместо того чтобы нагнуться и поднять их, она схватила нож и булку. В ее движениях было что-то неестественное, прерывистое, как у машины. Ее мучили какие-то мысли. В конце концов, положив хлеб и нож на стол, она закрыла лицо руками, прижалась лбом к дверцам шкафчика и разразилась громкими рыданиями. Что ей теперь делать? Что ждет ее брата в будущем? Ее жизнь пуста, ужасна, но его заботы, невзгоды, разорение еще ужаснее! Она старалась сдерживать рыдания, боясь, как бы брат рядом в комнате не услышал, и, наконец, перестала плакать. Но приняться за какое-либо дело она не могла, решительно не могла. Ей нужно было думать, думать во что бы то ни стало и мыслями этими истерзать собственное сердце. Она присела на табуретку у окна и предалась раздумью. Безжизненный ее взгляд устремился куда-то вдаль; она не видела ничего, кроме черных уродливых крыш и кусочка неба, затянутого густым облаком дыма, валившего из труб.

В этом зрелище не было ничего занимательного, ничего отрадного. Лицо Иоанны постепенно становилось все более и более мрачным. Слезы на глазах высохли, но обычно бледное лицо покрылось болезненной желтизной, а на поблекших губах в первый раз в жизни появилась горькая, жесткая улыбка. Конечно, она уедет отсюда как можно скорее, безразлично куда, лишь бы получить какую-нибудь работу, любую… Весь свой заработок она будет посылать брату, чтобы он поскорее уплатил злосчастный долг. Но им придется разлучиться… А на душе у нее сейчас так тяжело, что ей даже трудно представить себе, как она будет жить среди чужих людей.

Вдруг входная дверь скрипнула и на пороге показались две детские фигурки. Это был большой Костусь, как всегда в парусиновой куртке, босой, неповоротливый, сутулый. Он вел за руку толстушку Маньку в коротеньком, до колен, полинявшем платьице, быстро семенившую босыми ножками. Не прошло и двух секунд, как мальчик, боязливо и с какой-то угрюмой нежностью поглядывая на Иоанну, опустился на пол возле нее, а девочка, взобравшись к ней на колени, радостно хлопала в ладоши и болтала ножками. У ног Иоанны очутилась охапка черемухи. Эти цветы сын слесаря, наверное, нарвал в чьем-нибудь саду и молча положил их здесь. Сильный запах белоснежных весенних цветов наполнил кухоньку. Иоанна ничего не сказала, только на глаза ее снова набежали слезы. Костусь продолжал смотреть на нее исподлобья, как преданный, пугливый зверек, затем вынул из-за пазухи большую тетрадь, открыл ее и медленно начал читать:

— Лень — мать всех пороков. Кто рано встает, тому бог подает…

А маленькая Манька тоже вынула из-за пазухи букварь — старый, грязный, помятый, и, открыв его на той странице, где была азбука, начала:

— А… В… С…

Иоанна тихо рассмеялась и поцеловала смуглый нахмуренный лоб мальчика и крепкие, румяные щечки девочки. Дети очень обрадовались. Царившая в доме тишина была нарушена. Из соседней комнаты раздался гнусавый голос:

— Кто это там? Иоася, с кем ты разговариваешь? — спросонья спросил Мечик.

Иоанна вспыхнула и, повернувшись лицом к окну, ответила:

— Дети…

— Дети!.. — воскликнул Мечислав и в ту же минуту очутился на пороге. На щеках у него опять появились красные пятна, а глаза горели, но на этот раз от гнева. Да, это был гнев, вызванный страхом. Лицо, весь облик и движения канцеляриста явственно выражали испуг.

— Опять дети?! — повторил он, повысив голос. — Неужто я погибать должен из-за этих несносных сопляков? Мало до сих пор было неприятностей? Вдобавок ко всему я лишусь места в канцелярии и потеряю последний кусок хлеба!

Он порывисто жестикулировал и топал ногами. Испуг придал его голосу необычную силу. Он пронзительно закричал:

— Вон отсюда, мелюзга! Чтобы с сегодняшнего дня вашей ноги здесь не было! Если я вас еще раз увижу здесь — сотру в порошок! Вон! Вон!..

И мальчик и девочка мгновенно исчезли. Иоанна неподвижно стояла у стены, безмолвная, белая как полотно. Несомненно, он имел право, полное право поступить именно так. Безусловно, он поступил правильно. У него были серьезные основания для страха, и он мог требовать, чтобы в его доме все шло так, как он того желает. Однако… О, уйти, уйти, уйти отсюда, и поскорей! Не быть для него обузой, не представлять собой опасности! Помочь ему уплатить долг, сделанный ради нее! Боже! ведь и у маленьких людей есть и гордость и чувство собственного достоинства!

Она зажгла лампу, затем приготовила брату чай, нарезала на тарелке булку и отнесла ему. Он тоже зажег лампу и усердно писал. Ежедневно проводил он долгие часы за такой работой и в канцелярии и дома. Иоанна поставила стакан и тарелку на стол, нагнулась и поцеловала склоненную над бумагами голову брата. О, она нисколько на него не обиделась. Он имел право так поступить, он был напуган, страх этот был ей понятен, но вместе с тем она чувствовала, что ей самой необходимо что-то предпринять, и как можно скорей, как можно скорей!..