Зодчие
Шрифт:
Из присутствующих никто не смел заговорить раньше царя; все ждали, что он скажет.
Лицо Ивана Васильевича светлело, на губах появилась улыбка. Чуткая свита заметила хорошее настроение царя.
– Изрядно! – сказал царь. – Изряднехонько… Это кто рисовал?
– Постник, государь! – отвечал Барма. – И немногое – Голованово.
– Хорошо изображено, – подал голос Макарий, – но вижу многое нарушение церковных правил. Надо крыть куполами, а тут шатры…
– Дозволь, государь, слово молвить! – смело выступил Барма.
Он произнес горячую речь в защиту шатров. Храм ставится в память русского воинского искусства, в память великих жертв, понесенных русскими людьми; его архитектура должна быть самобытной.
Барма высказал мысль, что русским удалось свергнуть татарское иго и начать с Казани присоединение монгольских царств потому, что Русь просвещеннее татарщины, выше стоит по воинскому делу, по памятникам старины, по искусству.
По мнению старого зодчего, замышленный храм должен показать иноземцам, что русское просвещение стоит высоко. Покровский собор – это итог всех строительных знаний, всех видов русского искусства: зодчества, резьбы, иконописи…
Наконец Барма перешел к символическому значению храма.
– Как Москва больше двух веков собирала вокруг себя русские княжества, так у нас вокруг главного храма, главного престола, собраны престолы меньшие, соподчиненные! – говорил старик, смело глядя в глаза царю Ивану Васильевичу. – Москва собрала разнородные области, сплотила воедино, из мелких княжеств создала сильное государство, и всем его частям то пошло на благо. Так и у нас разновидные и в то же время родственные храмы создают единое, глазу радостное, сердце веселящее зрелище – Покровский собор, знаменующий единое российское государство!
Царь, взволнованный развернутой перед ним широкой картиной, обнял Барму.
– Чудесно говоришь, старче! – согласился царь. – Повелеваю храм строить, как вы преднаметили!
Макарий позволил быстро убедить себя в преимуществах русского шатра перед византийским куполом. Московский митрополит был русским человеком, ревнителем русской старины, и все, что шло от предков славян, было мило его сердцу.
Царь решил и бояре приговорили: лишь только стает снег, ставить по чертежам основание для всех девяти храмов, составляющих Покровский собор.
Постнику за великое усердие, за большие знания в строительном деле царь дал звание городовых и церковных дел мастера.
Часть пятая
Памятник ратной славы
Глава I
Глашатаи
Нечай и Демид Жук колесили по Руси третий месяц. Умело вели бирючи дело, много сговорили людей на московскую стройку, много объездили городов и сел.
Подъехав к большому селу, бывалый Нечай, завидя идущего навстречу старика, закричал:
– Откудова?
– Тутошный, кормильцы, тутошный!
– А коли тутошный, сказывай: живут у вас искусные ремесленники?
Расспросив, Нечай отправился в село, собрал мужиков на сходку:
– Здорово, мужички! Как живем-можем?
– Здорово, коли не шутишь!
– Э, милые, нам шутить да лгать от царя заказано: солжешь в рубле – не поверят и в игле!
– От царя? Да неш ты его видел? – удивился простоватый парень.
– А то нет?.. Он меня сюда и прислал. Требуются в Москву работные люди…
– А для какой, примерно, надобности?
– Казанское царство государь Иван Васильевич под свою высокую руку привел, слыхали? В память сего великого дела задумал царь на Москве поставить храм, какого от веку веков не видано на Руси. И нужны нам, – начал Нечай сыпать искусную скороговорку: – каменщики и плотники – хорошие работники, молотобойцы и кузнецы – удалые молодцы, копачи-бородачи, печники-весельчаки…
Нечай выждал, когда смолк смех мужиков.
Тихо, вполголоса, оставив шутовскую манеру, начал он рассказ о славном походе. Перед изумленными слушателями встали грозные стены Казани и многочисленные защитники, спрятавшиеся за ними; мужики точно видели воочию страшные взрывы, разметывавшие землю, бревна и человеческие тела, слышали крики и стоны воинов, сцепившихся на улицах города в смертном усилии.
Нечай рассказывал хорошо, рисовал живые и яркие картины.
Потрясенные слушатели долго молчали.
– Да, – отозвался один из стариков, – великое дело свершили. И что храм замыслили соорудить – это на благо. Надо, мужички, подмогнуть…
Мужики удивлялись молчанию второго бирюча. Чувствуя это, Жук заговорил скупо и коряво. Но самая нескладность его речи была, пожалуй, ближе и роднее слушателям, чем бойкая скороговорка Нечая.
– Что долго толковать: пиши, бирюч, меня, Кузьку Сбоя! Иду церкву строить!
– Кузька идет – и меня пиши: Миколка Третьяк!
– И меня, Емелю Горюна!
– Тихо, тихо! Чередом! Обсказывайте свои уменья!..
Так ходили глашатаи по русской земле.
Не напрасен был труд: отовсюду поднимались ремесленники. Подряжались на работу артели, привычные к отхожим промыслам. Часто артельщики договаривались прийти, когда окончат подряженную работу.
Являлись хорошие мастера из таких мест, куда бирючи не заходили: много поселений на Руси, в каждое не заглянешь. Но и туда докатывалась молва.
Приходил какой-нибудь бородач с саженными плечами:
– Не вы ль царские посланцы?
– А у тя какая надобность?
– Слыхал, плотники требуются.
– А ты плотник?
– Исконный. С дедов-прадедов этим рукомеслом кормимся. Домов поставлено без счету. Церкви, хоромы строили…
Заподряженный бородач уходил довольный. Радовались и бирючи.