Зодчие
Шрифт:
– Расскажи толком, что тебе обещал Булат.
– А у Булата, вишь, так получилось, - словоохотливо начал Щуп.
– Был у него ученик, да отделился о прошлом годе: свою артель собрал...
– У Булата тоже есть артель?
– Он зодчий, а не артельный староста. Не охотник он хлопотать насчет мелких дел. Он заботится лишь о том, чтоб чудесен был вид воздвигаемых им зданий. И как приходит куда, работников сыскивается довольно: всякому лестно потрудиться под началом славного зодчего. Скоро он работу кончит и пойдет на родину. А человек он в годах, и дорожный сопутник ему - опора.
– Только не такая, как Андрюшка, - усмехнулся Илья.
– Ого, я сильный, тятя!
– выкрикнул Андрюша и, устыдившись, смолк.
Возглас показал, что выбор жизненного пути им сделан.
– Решай, мать!
– серьезно обратился к Афимье плотник.
– Теперь твое слово. Ты сына родила и выкормила, тебе и участь его решать.
Афимья, хоть и поняла желание сына, все же спросила его дрожащим голосом:
– Ты-то как думаешь, Андрюшенька? Может, пойдешь в монахи?
Андрюша, припав к материнской груди, прошептал так тихо, что только одна мать расслышала:
– Лучше в Великую, в самый падун20 нырнуть...
– Что ж, сыночек...
– величаво выпрямившись, промолвила Афимья.
– От века написано: оперится птенец - и вылетать ему из теплого родительского гнездышка... Благословляю тебя в дальний путь!
В избе водворилось торжественное молчание. Только Тишка Верховой в углу то краснел, то бледнел и порывался что-то сказать, но так и не осмелился.
И когда решение было принято, возникли житейские вопросы, от которых не отмахнуться. Первым вспомнил о них рассудительный Егор Дубов.
– А ты-то как же?
– спросил он Илью.
– Что я?
– не понял плотник.
– Да ведь съест тебя игумен за то, что супротив его воли идешь.
Илья поник головой, а на лице Афимьи проступил румянец. Но тут вмешался Герасим:
– Об этом не тревожьтесь. Я все Булату рассказал, и он дело уладит. Он с наместником хорош; ну, и оповестит боярина, что берет паренька из монастырских крестьян учить на зодчего. Москве с руки псковских умельцев переманивать. Пусть тогда игумен наместнику жалуется!
Мысль о том, что надменный Паисий будет посрамлен, порадовала всех, кроме печальной Афимьи. Но, дав слово, она молчала.
– Игумен все равно постарается тебя доехать, - сказал Егор.
– Ну, да мы, мужики, тебя защитим. Всем селом заступимся, авось не дадим в обиду...
Решено было тайком собирать Андрюшу, а мальчику продолжать притворяться больным. Герасиму поручалось просить зодчего зайти в село, когда окончится строительство во Пскове.
Глава VII
БЕГСТВО
Прошло около месяца. Андрюша изнывал в душной избе, но ему строго-настрого запрещали показываться на улице. Посланец игумена нет-нет, да и наведывался к Илье узнать о здоровье будущего монаха. Но, видя разметавшегося на печи мальчика, возвращался с докладом, что Андрей еще болеет.
Мать по ночам обшивала сына в дорогу: днем она боялась работать, чтобы не увидели соседки, - начнется болтовня досужих языков, дойдет до монастыря...
Афимья сшила сыну зимний тулупчик, армячок для лета; все делалось на рост, с расчетом на два-три года. Для лука и стрел был сделан красивый чехол - саадак: без оружия отправляться в дорогу Андрюша не хотел. Сушились сухари, вялилось мясо, коптилась рыба...
Илья подшучивал над женой:
– Твой припас пятерым нести...
– Дорожным людям запас не помешает, - отвечала Афимья.
– На весь век не снарядишь, - неосторожно возразил плотник.
Вспомнив, что она действительно снаряжает сына надолго и, быть может, никогда его не увидит, Афимья помрачнела и замолчала, а Илья раскаялся, что завел такой разговор.
Ожидание, истомившее всех, подошло к концу. В одно из воскресений к Илье пришел Герасим Щуп и, отведя плотника в сторону, таинственно шепнул:
– Готовься: в ночь на середу.
Афимья помертвела, узнав, что только два дня осталось ей провести с сыном, но горе приходилось терпеть молча, и это было еще тяжелее. Только по ночам она давала себе волю и заводила бесконечные причитания, приводившие в отчаяние Илью и Андрюшу.
Во вторник поздним вечером Герасим Щуп ввел в избу низенького пожилого человека в армяке, в потертой меховой шапке. Щуп тут же ушел: зодчему хотелось, чтобы его участие в побеге мальчика осталось тайной для Паисия.
Переступив порог, Булат снял шапку и обнажил лысину, окруженную венчиком седоватых кудрей. Гость приветствовал хозяев чин-чином и сказал глуховатым, но приятным, певучим голосом:
– Подобру ли, поздорову, дорогой хозяин с хозяюшкой?
Илья и Афимья поклонились, коснувшись рукой пола.
– Благодарствуем на добром слове, кормилец!
– ответил Илья на приветствие зодчего.
– Проходи-ка в передний угол, гостем будешь...
На темном, выдубленном непогодами лице Булата сияли приветливые синие глаза. Андрюша спрыгнул с печи. По правде сказать, все эти недели он побаивался неведомого мастера, который уведет его из родных краев; теперь страх прошел, но Андрюша сильно разочаровался, увидев простого, скромно одетого человека.
Он представлял себе знаменитого зодчего, известного князьям да боярам, совсем иначе. Ему думалось: войдет добрый молодец огромного роста, в парчовом кафтане, в красных сафьяновых сапогах - словом, богатырь из сказки...
Булат прочитал мысли мальчика. Он улыбнулся так сердечно, что Андрюше стало весело.
– Вижу, отрок, не по нраву я тебе пришелся, - молвил зодчий.
– А ты на одеяние не гляди! Не одеяние украшает человека, а искусные руки и трудолюбивый нрав. Ты-то работать любишь?
Андрюша молчал.
Илья поспешил принести доски с рисунками сына. Булат рассматривал работы юного художника долго. На темном лице его, покрытом сетью мелких морщин, не было улыбки.
Андрюша зодчему понравился: одет чистенько - в новых сапожках, в холщовых портах и белой рубашке с расшитым воротом; лоб мощный, выпуклый, твердый подбородок, смелые, пристальные глаза.