Жонглер Богоматери

Во времена короля Людовика жил во Франции бедный жонглер по имени Барнабе, уроженец Компьеня, который странствовал по городам, показывая удивительные фокусы.

В ярмарочные дни он расстилал на площади ветхий, сильно потертый ковер и, зазвав детей и зевак затверженными остротами, перенятыми им от одного престарелого жонглера, принимал необыкновенные позы и ставил себе на нос оловянную тарелку.

Вначале толпа глядела на него равнодушно. Но когда, стоя на руках, вниз головой, он ногами подбрасывал и ловил шесть медных шаров, блестевших на солнце, или, перегибаясь так, что затылок касался пяток, придавал своему телу вид совершенного колеса и в этом положении жонглировал дюжиной ножей, вокруг него поднимался гул восторга, а монеты так и сыпались на ковер.

Однако, как и многим людям, живущим своими талантами, Барнабе из Компьеня жилось нелегко.

Зарабатывая хлеб в поте лица своего, он дороже, чем ем? полагалось бы, расплачивался за грехопадение прародителя нашего Адама.

К тому же, он не мог трудиться столько, сколько ему хотелось. Деревья нуждаются в солнечном свете и тепле, чтобы цвести и приносить плоды; в этом нуждался и Барнабе, чтобы показывать свое чудесное искусство. Зимой он был словно полумертвое дерево, лишенное листвы. Обледенелая земля была жестка для жонглера. И, как стрекоза, о которой говорит Мария Французская [1] , он в студеную пору страдал от голода и холода. Но так как сердце у него было бесхитростное, то он кротко переносил лишения.

Он никогда не задумывался над происхождением богатств или над неравенством человеческих судеб и твердо верил, что если этот мир плох, то мир иной обязательно будет прекрасен, и эта надежда его поддерживала. Он не следовал примеру плутоватых и нечестивых шутов, которые продали свою душу дьяволу, никогда не хулил имя господа своего, жил честно и, хотя не имел своей жены, но не желал и жены ближнего, ибо женщина злокозненна для сильных мужей, как это явствует из истории Самсона, рассказанной в священном писании.

Надо сказать, что он не был склонен к плотским вожделениям, и ему труднее было отказаться от бутылки, нежели от женщины. Ибо, будучи весьма воздержанным, он все же любил выпить в жаркие дни. Он был благочестив, богобоязнен и ревностно чтил пресвятую деву.

Входя в церковь, он никогда не забывал преклонить колено перед образом богоматери и обращался к ней с такой молитвой: «Госпожа моя, вверяю вам свою жизнь до тех пор, пока богу не будет угодно отнять ее, а когда умру, приобщите меня к райскому блаженству».

И вот однажды вечером, после дождливого дня, когда, держа под мышкой шары и ножи, завернутые в ветхий ковер, он шел, грустный и сгорбленный, в поисках какого-нибудь сарая, где можно было бы переночевать голодному, он увидел монаха, бредущего по той же дороге, и вежливо ему поклонился. Так как они шли рядом, то невольно разговорились.

— Друг мой, — сказал монах, — почему вы одеты во все зеленое? Может быть, вы изображаете шута в какой-нибудь мистерии?

— Нет, отец мой, — ответил Барнабе, — зовут меня Барнабе, и по ремеслу своему я жонглер. На свете не было бы лучшего занятия, если бы оно кормило меня каждый день.

— Друг Барнабе, — возразил ему монах, — подумайте хорошенько о том, что вы говорите. Нет удела прекраснее, чем удел монахов. Они возносят молитвы господу, богоматери и святым, и жизнь их — непрестанное славословие всевышнему.

Барнабе ответил:

— Отец мой, сознаюсь, я говорил как невежда. Ваш удел не может сравниться с моим, и хотя велика заслуга танцевать, удерживая носом палку, на которую положена монетка, все же она несоизмерима с вашими заслугами. Я мечтал бы, подобно вам, отец мой, ежедневно служить молебны и более всего- молебны пресвятой деве, к которой питаю особенное благоговение. Я охотно отказался бы от искусства, которое прославило меня более чем в шестистах городах и селениях от Суассона до Бовэ, ради того только, чтобы постричься в монахи.

Святой отец был тронут простодушием жонглера и так как отличался проницательностью, то угадал в Барнабе одного из тех простодушных людей, о которых господь наш сказал: «Да пребудет с ними мир на земле!»

И поэтому он ответил:

— Друг Барнабе, пойдемте со мной, и я помогу вам поступить в монастырь, настоятелем которого состою. Тот, кто привел Марию Египетскую [2] в пустыню, послал меня вам, чтобы обратить вас на путь истинный.

Так Барнабе стал монахом. В монастыре, куда он был принят, все соревновались в служении святой деве, и каждый посильно посвящал ей талант, дарованный ему богом.

Сам настоятель сочинял книги, трактующие, согласно правилам схоластики, о добродетелях божьей матери.

Брат Морис искусной рукою переписывал эти трактаты на велене.

Брат Александр украшал их тончайшими миниатюрами. На них была изображена царица небесная, сидящая на троне Соломона, у подножия которого лежали четыре льва; вокруг ее головы, осененной нимбом, летали семь голубок, воплощающих семь даров святого духа: дар страха божия, благочестия, знания, силы, рассудительности, разумения и мудрости. Богоматерь была окружена шестью златокудрыми девами: Смирением, Благоразумием, Сдержанностью, Почитанием, Целомудрием, Послушанием.

У ног ее склонились в умоляющей позе две нагие белоснежные фигурки. То были души, которые взывали о спасении и, конечно, не напрасно прибегали к ее всемогущему заступничеству.

На другой странице брат Александр, изобразил рядом с Марией Еву, дабы одновременно представить грех и искупление, униженную женщину и преславную деву. В этой книге можно было также любоваться Источником живой воды, Колодезем, Лилией, Луной, Солнцем, Садом запечатленным, о котором говорится в «Песни песней», Небесными вратами и Градом господним. И все это были воплощения святой девы.