Чтение онлайн

Фирсику стало стыдно. Фирс опомнился. Фирс Иваныч снова натянул на себя флёр мудрости и флегматичности. Он с достоинством распрямил спину, уменьшил в размерах хвост, спрыгнул на пол, подошёл сначала ко мне, демонстративно потёрся о ноги - мол, знайте, чей это хозяин, - затем издали, по воздуху, обнюхал хвостатого пришельца, фыркнул, развернулся, "зарыл" гостя передней лапой, словно невкусную еду или собственные отходы, и гордо удалился в глубь своей резиденции - в ванную.

– Он у нас, брат, такой, Фирс Иваныч-то - зазнаистый, - извинился я перед Кузьмой за не очень-то гостеприимное поведение кота.
– Ничего, подружитесь. Это он с виду такой фуфырчатый, а в душе-то - добряк из добряков. Давай-ка, брат, пропитание соображать.

"Педигри", "Чаппи" и прочих иноземных кормёжек у нас в доме, естественно, не водилось, но имелся добротный свежий суп - мясной с вермишелью. Я пожертвовал на благое дело одну из двух своих эмалированных чашек, набухал до краёв тёплого варева, покрошил хлеба. Принтер-Кузьма понюхал, чавкнул пару раз (чувствовалось - из вежливости), благодарно лизнул мне руку и улёгся у входной двери. Нарисовался из тёмной ванной Фирс, брюзгливо оглядел собаку и продефилировал на кухню, к своей мисочке.

Кузьма так и пролежал у порога до ночи, положив грузную голову на лапы и уставившись взглядом в дверь. Фирс даже несколько раз, пока мы с ним смотрели телеящик, спрыгивал с моих колен, выходил, потягиваясь в прихожую, осматривал внимательно неподвижного пса, фыркал в недоумении и возвращался на тёплое своё насиженное местечко.

Спальным ложем моему коту служил шифоньерный ящичек с подстилкой, стоящий у двери в ванную. Я Фирса изолировал на ночь, ибо в первые дни, в кошачьей своей юности, он, ночуя со мной в комнате, взялся будить меня ещё затемно, ни свет ни заря. Теперь Фирс так надрессировался, что сам, только лишь я шёл чистить зубы перед сном, устраивался на своей постели, зевал со стоном, клал умную башку на ребро ящичка и послушно закрывал медовые свои гляделки. Кузьме я на первый случай постелил мешок дерюжный прямо у выхода. Там, где он уже вылежал себе место.

Легли. За окном побрехивали безродные собаки, лязгали вагоны на станции, пересмеивались и весело матерились резвящиеся во дворе девчонки-мальчишки, но все эти звуки лишь подчёркивали, оттеняли ночную вселенскую тишину, окутывающую город, заползавшую \во все закоулки моего жилища.

Вдруг тихий тонкий вой пробуравил ночь, стряхнул с меня сладкую первую дремоту. Проклятье! Вой усиливался и перерос в непрерывное завывание. Я уже выкарабкивался из постели, когда к собачьим стенаниям присоединился и кошачий рёв. Я думаю, соседи со всех четырёх сторон всполошились и теперь сидели на постелях с выпученными глазами и волосами торчком.

Я врубил свет, выскочил в прихожую. Пёс, встав на задние лапы, упёрся передними в дверь, сминая рекламный календарь, и выл в глазок. В своём ящичке топорщился выгнутой спиной взбудораженный Фирсик.

– Хватит!
– строго прикрикнул я на Кузьму, шлёпнув его по хребту. Хватит! Это ещё что? А ну-ка - спать!

Пёс крутнулся на месте, поджал хвост, улёгся, виновато взглядывая на меня влажными глазами. Я взял кота на руки, успокаивая:

– Ну-ну, без истерик! Как бы Кузьма Емельяныч тебя неврастеником не сделал...

Второй взрыв случился через полчаса. Пёс как бы сорвался со всех цепей и выл, не прерывая, в голос даже тогда, когда я снова выскочил в коридор. Он не хотел ничего слушать и понимать.

– У-у-у-у-у!.. У-у-у-у-у!..

От календаря-плаката с полуголой кинозвездой остались клочья. Из квартиры справа, где, между прочим, обитала злющая бульдожиха, заколотили в стену. "Наверняка ведь и Полина Яковлевна, сучка, снизу слышит", - мелькнуло в голове. Фирс неодобрительно смотрел из своего угла, хмуро щурясь.

Я второпях оделся, прихватил фонарик - в подъезде нашем утвердилась хроническая темь, - отворил дверь. Принтер взвизгнул, бросился вон и мгновенно исчез.

Когда я спустился на этаж ниже, дверь квартиры Полины Яковлевны уже светилась щелью, и оттуда змеился шип:

– Пш-ш-шёл отсюда! Цыц, парш-ш-шивец!

Принтер неуверенно вилял хвостом, коротко взлаивал, просясь домой.

– Извините, - решительно встрял я в их диалог, - но его невозможно удержать. Он спать не даёт! Вы должны его впустить.

– ещё чего! Я вам русским языком сказала: мне этот пёс не нужен. Забрали - забирайте. Спать мешает, - выбросите на улицу. Только мне спать не мешайте - у меня завтра работы невпроворот.

В цепочный узкий проём я разглядел, что хозяйка красовалась в прозрачной ночной сорочке. Сквозь розовую паутину ткани просвечивал ало рдеющий сосок... Чёрт бы её побрал с её алыми сосками и всем остальным стерва крашеная!

Я ухватил грубо пса за ошейник и поволок по лестнице. Он, упираясь, катился на твёрдых лапах, как на водных лыжах. Я вытащил прискуливающего Принтера, не желающего становиться Кузьмой, на волю, за дверь подъезда. Пускай ночь помучается, а завтра что-нибудь придумаем. Утро вечера завсегда мудренее. Только вот - снять ли ошейник?.. Нет, лучше оставить, а то примут за бродячего барбоса, отловят на живодёрню.

Дома, в тихом уюте, наскоро приласкав-ободрив всё ещё колючего Фирса Иваныча, я укутался поплотнее в одеяло и начал медитировать: спать...спать...спать...

Из-за окна, издалека-издалека, глухо доносился беспрерывный вой.

Спать! спать! спать!..

6

Наутро я первым делом, сам ещё не позавтракав и проигнорировав мявканье кота, выудил всё мясо из супа, завернул в клочок целлофана и выскочил во двор. Принтер сидел на газоне под ивой. При виде меня он нехотя шевельнул хвостом, привстал. Я подсунул ему под нос мясные кости. Пёс обнюхал их, прихватил одну клыками, подержал в пасти и положил.

– Эх, пёс ты пёс! Что же с тобой делать, а? Гибнешь ни за понюх табаку, животина ты разнесчастная.

Да-а-а, Принтеру - если бы он только мог по-настоящему мыслить, оставалось только самому смертоубиться.

Я поднялся домой, нашёл в справочнике телефон ветлечебницы...

Полина Яковлевна - это сразу бросалось в глаза - уже терпеть меня не могла. Она меня ненавидела, видно, потуже, чем своего бывшего пса.

– Ну - чего - вам - ещё - от - меня - надо?!

– Понимаете ли, вашего Принтера придётся усыпить - иного выхода нет. Я узнал: надо двадцать пять тысяч.