Чтение онлайн

— Молодцы! Экзамен на выживание сдали!

Я на такое дело даже слов не нашёл. А Ленка сделала вид, что его не видит и не слышит — дескать, уснула. Только в Челябинске уже проснулась, топор на сгиб руки повесила, как заядлый дровосек — и пошла.

— Топор-то отдай, красавица, — хмыкнул Борька.

— Я его на стоянке нашла, — сказала Ленка. — Мужчина, отойдите, не загораживайте дорогу.

— Ладно, — щедро сказал Борька. — Дарю. На память обо мне.

Конечно, топор потом ко мне переехал, к брату моему, а там к хозяину вернулся. Борька с усмешкой замотал свое имущество в тряпку и унёс домой. Мне было грустно. Мне было грустно, я не мог понять, почему я не люблю Борьку, когда он столько всего для нас делал: и грузы нёс, и еду варил, и заботился, а уж на Ленку он вообще целый чан нежности излил между делом. Но потом я наконец понял, почему: потому что он всё это делал ради себя самого. Чтобы Ленка его обожала, чтобы я его обожал, чтобы он сам себя обожал…

Но это совсем не конец истории, а можно сказать, начало. Ленка с того дня сделалась великим туристом, купила топор, котелок, карту, научилась этот топор натачивать и костёр с одной спички разжигать или даже с углей. Всё за один неполный август.

В следующее лето излазила она и Таганай, и Шихан, и что только могла. Представьте себе, искала своего Фёдора! Увидит грязную стоянку — очистит, увидит чистую — бежит во все палатки заглядывать. Появилось у неё приятелей несчитано: и Миши, и Гриши, и Даши, и Маши, и кто хочешь, и даже один Фёдор, да не тот. Я сам некоторых её Миш-Гриш видел, кто челябинские были — замечательные парни и культурные туристы, и честно говоря, никак я не понимал, отчего ей этот незнакомый Фёдор так в душу запал, чтоб его настолько отчаянно разыскивать. Она уж и администрацию Таганайскую расспрашивала, но там про этого Фёдора не слыхали, зато рассказали, что вот этим-то маленьким пихтам вообще лет по четыреста бывает. И что стоять на Откликном и эти пихты на дрова брать — самое натуральное злодейство. Говорят, ставили щит, писали на нём всё это, но кто-то этот щит на дрова же и пустил. Вот люди! После них хоть потоп!

А Фёдор — знаете, когда я вижу что-нибудь чистое и красивое, мне теперь часто приходит на ум эта фраза: «Здесь был Фёдор». Фёдор — знаете ведь? — это «божий дар» означает. И во мне самом тоже с тех пор, если хотите, «был Фёдор». Был и остался, посеял себя — и пророс, не сразу, но понемногу пророс, как вот те берёзовые веточки сквозь старый ствол. И никому я его не отдам теперь. А если даст он семена дальше — это будет вообще замечательно.

«Короля на дозоре» я себе на стол под стекло положил. Чтоб помнить — и о Долине сказок с вековыми елями, которую охранять надо, и о всех братьях меньших, обо всём, о чём я и сказать здесь не смог. А ещё мне очень нравится, что стоит мой король спиной и лица не показывает. И потому он вне времени и вне имён — понимаете? Если не понимаете, то жаль. Значит, я не сумел рассказать. А ведь это самое главное!

Осталось написать только то, что вчера я его встретил. Искала Ленка, а встретил я.

Вчера было воскресенье, и я пошёл прогуляться на набережную Миасса. Там такие холмы дальше краеведческого музея, я их люблю. Загулялся и замёрз, и вздумалось мне тогда к Вечному огню прийти погреться. Может, это кому-то покажется дерзким, но по-моему, Вечный огонь для того и Вечный огонь, чтобы как солнце светить всем живым, кто в нём нуждается. Я в нём нуждался очень.

Но когда я пришёл, меня ожидало потрясение: Вечный огонь не горел! Такого я ещё не видел. Неужели у города нет денег его содержать, и его выключили? Фонтаны строим, металлического нищего посреди дороги посадили от большого ума, а вечный огонь — погасили?!?

Мне захотелось тут же пойти в администрацию с протестом, и я начал думать, работает она в воскресенье или нет. Но я недолго волновался. Потому что скоро увидел, как быстрым шагом идёт от киоска к литой звезде человек. И с этим человеком точно целый кусок пространства невидимо приближался, пространства, полного твёрдой веры в лучшее будущее.

— Фёдор! — воскликнул я.

— Подержи, — он сунул мне в руки свой тулупчик, закатал до локтя рукава белой рубашки, вытащил из центра звезды остатки снега и мусора, кем-то туда накиданные, а потом достал зажигалку, и газ полыхнул большим факелом. Я испугался, но Фёдор только отскочил и потёр руку, которую облизнул огонь. Я подбежал посмотреть на его руку и увидел, что на ней сгорели все волоски. Фёдор поймал мой взгляд, рассмеялся и показал другую руку, которую, похоже, он опалил неделю-другую назад.

— Это чепуха, — сказал он. — Ты меня откуда знаешь?

— А помнишь, ты расчищал стоянки на Таганае?

Фёдор развеселился ещё больше, и я понял, что это для него не ориентир. Потом он пригляделся пристально и говорит:

— А ты случайно не Вадим Яшин, а?

Я так был всем потрясён, что даже забыл удивиться, откуда он моё имя знает. И с жаром принялся говорить ему про Ленку, которая его ищет по всем горам. Он слушал внимательно, а потом почему-то стал сильно улыбаться.

— Что тут смешного? — насупился я.

— Да что-то мне почему-то прохладно, — весело сказал он, и тут я сообразил, что в пылу своих речей до сих пор не отдал ему тулуп. Я застеснялся, а Фёдор оделся и говорит:

— Ну, пошли.

— Куда? — не понял я.

— Да к Ленке твоей, куда ещё?

Я подумал, что это логично, и повёл его к Ленке. Но настроение у меня разом испортилось и вся сказка пропала. Он у киоска хлебного приостановился, печенья какого-то купил.

— А почему не цветы? — ехидно спросил я. — Девушки любят цветы.

— Цветы надо любить в лесу, — сказал Фёдор. — А в городе лучше любить печенье.

Ленка дома была. Открыла и замерла.

— Два замерзших бродяжки явились зимой и спросили горячего чаю, — нараспев продекламировал Фёдор. — Я зачем-то впустила бродяжек домой, а теперь уже выгнать не чаю…

Ленка «отмерла», рассмеялась и убежала на кухню. Я недовольно отметил про себя, что он за словом в карман не лезет. Меня вообще в нём теперь всё сердило. Он отнял у меня моего короля! Он оказался заурядным парнем, таким, как все, которые просят меня познакомить их с Ленкой!

Я повернулся и хотел уйти, но Фёдор невзначай поймал меня и ловко подтолкнул внутрь.

На кухне разговор зашёл, конечно, о самом наинтереснейшем: о художнике Стасове, репродукция которого у Ленки на кухне висела, и о каких-то передвижниках. Фёдор сидел в своей очень белой рубашке с галстуком, из которой торчали руки лесного и горного короля, тихо говорил и сиял на всю кухню. А про Ленку и говорить нечего, как сильно её интересовали эти передвижники. Из разговора я понял, что это художники, и обиделся ещё сильнее. Нельзя, что ли, о погоде поболтать и не использовать художников в целях знакомства? Тем более что Ленке вон всё равно, что он говорит, она, наверное, и слова-то ни одного не разбирает от радости.

Ленкина всезнающая мама тоже заглянула на кухню, поздоровалась, оценила ситуацию и довольно намекающе на меня поглядела. Я допил свой стакан чаю и сказал:

— Ладно, я пошёл, у меня дела.

Фёдор посмотрел на меня насквозь и говорит:

— Мальчишка ты ещё, Вадим Яшин, хоть и мастер кадра, прости великодушно. Нет у тебя никаких дел. А вот у меня к тебе есть дело. Представь себе такую книжку. На одной странице — очень крупным планом погибающая трава, безнадёжно замусоренная щепками, видно, как силится она распрямиться, но не может. А справа — та же трава наутро, ночью очищенная да политая доброй рукой, изо всей своей изумрудной силы к солнцу тянется. Если б ты знал, Вадим Яшин, как ты мне нужен. Когда бы я тебя сегодня не встретил, так встретил бы во вторник в кружке, потому что видел я сегодня во Дворце твои снимки…