Чтение онлайн

В назначенный срок Мункэ выехал к собравшимся. Они поклонились ему и принесли клятвы. Ни один не воспротивился. Мункэ – внук Чингисхана, он доказал свое право на ханский престол. Черные дни владычества Гуюка остались позади. Хубилай преклонил колени вместе с другими, думая о войске, которое собирался повести в империю Сун. Он гадал, понимает ли брат суть задачи, которую перед ним поставил. Большую часть жизни Хубилай провел в Каракоруме, постигая великую философию Лаоцзы, Конфуция и Будды, только все это было в прошлом…

Под крики одобрения Мункэ стал ханом, а Хубилай содрогнулся, но сказал себе, что это от волнения, а не от страха.

Сулейман был стар, но горы и пустыни укрепили его тело настолько, что было видно, что как под кожей движутся жилы и сухие мышцы. В шестьдесят он сохранил стальную волю, закаленную прожитыми годами.

– Хасан, разве я об этом спрашивал? – с упреком осведомился он. – Я спрашивал, не знаешь ли ты, кто украл еду с кухни, а не ты ли ее украл.

Заметно дрожа, Хасан пробормотал что-то нечленораздельное. Он на коленях стоял на каменном полу перед высоким стулом Сулеймана. В предрассветную прохладу его хозяин надел тяжелый халат, а Хасан – только грубую льняную рубаху. Из-за горы Худеган солнце в комнату заглядывало лишь пополудни, в остальное время в ней вполне можно было хранить мясо.

– Подойди ближе! – с ухмылкой велел Сулейман, дождался, когда юноша подползет к ножкам стула, и наотмашь его ударил.

Хасан упал, подтянул колени к груди и закрыл голову руками. Из носа закапала кровь; онемев от шока, юноша уставился на блестящие капли, потом размазал их по каменным плитам. Слезы навернулись на его глаза. Хозяин захохотал.

– Ну, Хасан, стоили того медовые пироги?

Тот молчал, гадая, нет ли в вопросе ловушки, потом медленно кивнул, и Сулейман зацокал языком.

– Врали бы все так неумело, как ты, Хасан… Мир стал бы скучным, но сколько проблем разрешилось бы! Хоть отложилось в твоей голове, что воровать нельзя? Что я в любом случае узнаю и накажу тебя? А ты воруешь и воруешь… Принеси мне палку, Хасан.

В глазах юноши читалось самое настоящее горе. Он покачал головой, хотя уже давно понял: упираться еще хуже. Под насмешливым взглядом Сулеймана встал, чувствуя, как покрытое синяками тело не может двигаться на таком холоде. Били Хасана почти ежедневно, и он не понимал, почему хозяин к нему так жесток. Он не хотел красть медовые пироги, но их дивный запах доводил до безумия. Сулейман успел переломать ему немало зубов, а пироги были такими мягкими, что буквально таяли во рту…

Хасан протянул хозяину палку, и тот потрепал его по руке. Палка, точнее, трость с утяжеленным наконечником и кинжалом, спрятанным в рукояти, очень подходила тому, кто возглавлял клан ассасинов-исмаилитов в Аламуте. Сулейман увидел, что Хасан плачет, и, поднявшись, положил тонкую руку ему на плечи.

– Что, сынок, палки боишься? – вкрадчиво спросил он.

Тот горестно кивнул.

– Ясно, ты не хочешь, чтобы я тебя бил. Но если не побью, ты снова будешь воровать, да?

Хасан вопроса не понял и безучастно уставился в жестокие черные глаза на тощем лице старика. Он был много моложе Сулеймана и шире в плечах благодаря бесконечной работе в садах. Если бы выпрямил спину, Хасан казался бы еще выше. Тем не менее он вздрогнул, когда старик поцеловал его в щеку.

– Лучше прими наказание по-мужски. Ты ведь постараешься? Ты будешь храбрым?

Он кивнул, из глаз у него полились слезы.

– Ну вот, молодец. Собак, женщин и парней нужно бить, Хасан, не то они портятся.

Сулейман замахнулся тростью и ударил юношу по голове. Тот вскрикнул и повалился на спину, а старик приблизился и начал осыпать его ударами. В отчаянье Хасан закрыл лицо руками, а Сулейман тотчас стукнул его костлявым кулаком в точку между грудиной и животом. Хасан застонал, сложился пополам и стал хватать воздух ртом.

Сулейман смотрел на юношу чуть ли не с нежностью, удивляясь, что у него самого сбилось дыхание. Старость не радость! Он и дальше поучал бы молодого идиота, не появись его сын. Рукн-ад-Дин [18] поднялся в комнату, едва взглянув на Хасана.

– Отец, они прислали ответ.

Слова сына расстроили Сулеймана, и он застыл в задумчивости, потирая трость большим пальцем.

– И что они говорят, сынок? Выкладывай, не тяни.

– Гонца отпустили с миром, – сказал Рукн-ад-Дин, покраснев. – Но нам велено покинуть крепости.

Сулейман жестом велел Хасану подняться и убрать трость. Как ни странно, порой с простаком ему было удобнее, чем с сыном. Молодой слуга как любимый пес: ничего особенного от него не ждешь, и он не разочарует.

– И больше ничего? – уточнил Сулейман. – Ни условий, ни встречных предложений? За все мои старания ханский братец Хулагу не предлагает ничего?

– Ничего, отец, прости.

Сулейман никак не отреагировал, даже не выругался. Показывать свои чувства бесполезно, или, чего пуще, на руку врагам. Даже распаленный избиением Хасана, он говорил спокойно, чуть ли не доброжелательно.

Тут Сулейман расслышал звон фарфоровых чашек. Звенящие сосуды несли вверх по винтовой лестнице. Сулейман улыбнулся в предвкушении удовольствия.

– Рукн-ад-Дин, пора пить чай. Составишь мне компанию?

– Конечно, отец, – отозвался тот.

Он не услышал приближения женщины, и когда она вошла с тяжелым подносом, повернулся к ней в полном удивлении. Порой отцовские способности казались Рукн-ад-Дину почти мистическими. Сулейман знал все о своем замке – от малейшего звука до физических и умственных возможностей каждого из слуг.