Чтение онлайн

Хан перевел взгляд на простирающиеся впереди равнины, и настроение у него тотчас же испортилось. Нужно соблюдать осторожность, хотя порой казалось, что его секреты известны всем военачальникам. Вопреки собственному желанию, полностью Гуюк не доверял никому. Мункэ ехал чуть позади него с туменами, и по серьезному, хмурому лицу своего орлока Гуюк чувствовал, что многие осуждают его неуемные аппетиты. Вспомнилась мать Мункэ, улыбающаяся плутовка, которая из Угэдэй-хана веревки вила. Избавиться бы от нее… Да мать важного человека вроде Мункэ просто так не прогонишь. Верных людей у хана много: обмолвишься при ком-нибудь из них о своем желании, и Сорхахтани исчезнет. Мало ли воинов, готовых исполнить ханскую волю даже с риском для собственной жизни? От такой власти кружилась голова, но Гуюк не забывал об осторожности и старался держать язык за зубами, хотя порой становилось невмоготу.

Справа от него заревел боевой рог, и Гуюк отогнал наваждение. Когда он поднял голову, два тумена неслись вперед с копьями, что за сегодняшнее утро случалось уже раз десять. После каждых двух-трех миль тумены давали отдых коням и дожидались остальных. Так выглядела внешняя сторона вылазки, и роптать Гуюк не мог, хотя грохот и крики раздражали. Во время каждой паузы воины ставили мишени и тренировались стрелять на полном скаку – выпускали, а потом снова собирали тысячи стрел. Зрелище впечатляло, и поначалу Гуюк радовался, что командует таким мощным войском, но после первой недели радость притупилась, хотя нередко он развлекался, представляя Бату, привязанным к мишени.

От одной мысли о таком кровь приливала к коже. Шпионская сеть Угэдэя меркла по сравнению с той, что соткал Гуюк. Ежевечерне тысячи подслушанных разговоров стекались к старшему, а тот передавал их Гуюку. Даже воинам туменов, осмелившимся критиковать хана, приходилось отвечать за свою опрометчивость. А вот Бату никто не критиковал. Его называли любимцем Субэдэя, внуком Чингисхана, не испачкавшим руки в политике и торговле. Такие разговоры приводили Гуюка в бешенство. Со временем простые воины научились не болтать лишнего, даже среди друзей, и после первых наказаний поток сомнительных разговоров почти иссяк, но Гуюк продолжал слушать. По его приказу двоих привязали к столбу и избили до крови. Двоих убили, обвинив в подстрекательстве к мятежу. Гуюк лично наблюдал, как одному из них перед казнью вырывают язык металлическими щипцами. Хан чуть заметно улыбнулся, вспомнив пытку. Кто теперь отважится призывать к мятежу?

Гуюк твердо верил, что такие меры не подорвут его авторитет, а, наоборот, укрепят. Воинам полезно знать, что новый властитель насаждает порядок так же решительно, как в свое время Чингисхан. Воинам полезно его бояться. Они не побегут от врага на глазах у своего хана.

Еще сто с лишним миль войско двигалось на запад, потом на два дня остановилось отработать боевой порядок в атаке. А утром третьего дня Гуюк повернул войско на север, к урусским землям, которые его отец так необдуманно даровал врагу. Та семья насквозь паршивая! Отец Бату был предателем, и его гниль передалась сыну. Доверия между ними не было бы, даже явись Бату в Каракорум и принеси клятву. Сын предателя только осквернит ее! Паршивое семейство нужно выкорчевать и сжечь дотла. Гуюк вспомнил, как давили на него мать и Сорхахтани. Ни та, ни другая не понимали: врага следует уничтожить. Если он оставит Бату в покое, то покажет себя слабым ханом, боящимся нанести решительный удар. Гуюк тайком улыбнулся: этот пример расчистит путь вперед и преподаст урок любому, кто хотел испытать на прочность нового хана. Пусть убеждаются! Все, от корейцев и арабов до западных жителей, пусть услышат весть о гибели Бату и подумают, стоит ли сопротивляться монголам. Об ужасной участи Бату узнают и в пустынях, и в горах, и на зеленых равнинах. Словно факел, эти вести расчистят Гуюку путь к вершине. Таким образом Бату еще послужит своему хану.

С расстояния в две мили Хубилай наблюдал за войском – длиннющей пропыленной колонной всадников. Приближаться к ним было опасно, но Хубилай отлично знал шпионскую тактику и двигался параллельно ханскому войску. Очень кстати оказалось то, что на равнине, кроме него, были и другие путники. Переброс такого числа всадников сорвал с насиженных мест козопасов и бедных крестьян, которые мелькали на краю равнины, спеша дать хану дорогу. Сам Хубилай вырядился в старый, грязный дэли, а руки и лицо перемазал сажей. При возможной поимке он надеялся сойти за крестьянина.

Хубилай затаился в высокой траве, поглаживая темную морду и губы своего коня. Тот лежал неподвижно, прижавшись щекой к земле, как его и учили. Но чтобы конь остался в неестественном для себя положении, требовалось прикосновение Хубилая. Темные влажные глаза следили за хозяином, хвост болтался – отгонял мух и привлекал ненужное внимание. В поле зрения туменов и их дозорных безопасность исключена, но Хубилаю нужно было разобраться в ситуации. Послание, которое он запомнил наизусть, может стоить многих жизней, если его перехватит хан. Хубилаю следовало выяснить, есть ли нужда в этом послании. Если всадники Гуюка проскачут мимо земель Бату, Хубилай тихо вернется в Каракорум и забудет о своей вылазке.

Сегодня утром тумены повернули на север. Каракорум остался далеко позади, и Хубилай кипел от гнева, полагая, что наконец разгадал замысел хана. Но и теперь он выжидал, дабы убедиться, что всадники не возвратятся и не остановятся, например, у озера, чтобы напоить коней. В переметной суме у Хубилая было и сухое кобылье молоко, и мясо. Если понадобится, он может ежедневно проезжать в два раза больше, чем войско. За день Гуюк покрывал в лучшем случае миль сорок – выступал не раньше полудня, особо не спешил… Хубилай не спускал с туменов глаз, отчаянно надеясь, что ошибается, пока окончательно не убедился в обратном. Когда ускакали последние всадники, он потрепал коня по морде, заставив вскочить. Хубилай отдыхал целый день, но скакать во весь опор ночью не решался. Если конь в темноте сломает ногу, ханское войско ему не нагнать и Бату не предупредить.

Следующее утро Хубилай встретил в шестнадцати милях севернее лагеря Гуюка, неподалеку от деревеньки, которая лежала у ручья на склоне холма. У него заканчивалась вода, вот он и решил остановиться и пополнить припасы. На близлежащих холмах не было ни души, и Хубилай понял, что целый день сможет скакать во весь опор.

Он неспешно повел коня в деревню: пусть пастухи увидят, что он один. Юрт оказалось всего четыре, маленьких, но укрепленных деревом. Хубилай прошел мимо вонючей выгребной ямы и отметил, что местные жители бедны, но чистоплотны.

Потревоженные козы бросились перед ним врассыпную, их испуганное меканье не хуже собачьего лая оповещало: явился чужак. Через несколько мгновений перед Хубилаем выросли двое мужчин с луками наготове.

– Я заплачу за еду и бурдюк воды из вашего ручья, – громко объявил Хубилай.

Мужчины переглянулись, один неохотно кивнул. Хубилай похлопал по небольшому мешочку серебра, что висел у него на поясе, заодно показав им свой меч. Мужчины уставились на оружие, и Хубилай подумал, что прежде они, верно, видели только ножи. В глазах у обоих горела жадность, взгляды, которыми они обменивались, не сулили ничего хорошего. Вероятно, местные скотоводы не гнушались грабежом незадачливых путников. Луки они так и не опустили, а его собственный висел у него за спиной. Хубилай решил не сходить с коня, чтобы не провоцировать нападение.

– Принесите еды на несколько дней, и я уеду, – проговорил он.

Вытащил две серебряные монеты. Скотоводы опустили луки; один подошел за деньгами, другой, как и прежде, не сводил с пришельца подозрительного взгляда.

Хубилай освободил ноги от стремян и протянул монеты. Он ждал нападения, и тем не менее пастух застал его врасплох: схватил за длинный рукав и попытался вытащить из седла. Хубилай с силой пнул обидчика в подбородок и сбил с ног. На губах скотовода выступила кровь: он прикусил язык. Другой тотчас поднял лук, но Хубилай выхватил меч и приставил его к горлу незадачливого грабителя.