Замена
Шрифт:
Потом была стая курильщиков у входа, были приветствия, отзывающиеся в голове надрывами все той же бумаги. И я знала, что ученик, приклеивший к двери табличку, точно здесь, иначе нет никакого смысла: просто испортить мне настроение – это слишком по-взрослому. Ученику еще нужно насладиться полученным результатом, даже если он знает, что не увидит результата.
Но кое в чем он не ошибся: табличка меня задела.
Обида вертлявым комком засела в горле, как начинающийся кашель. Будто мало мне головной боли. Я шла к входу, и ученики затихали. «Это просто твой взгляд, – пришло в голову мне. – Перестань так пристально на них смотреть». Я перестала и пошла подниматься по ступенькам.
Слишком быстро.
Уже у самых дверей в кармане ожил мобильный телефон.
– Соня.
– Да, директор.
– Зайди.
В коридорах было людно. Лицеисты висели на подоконниках, жмурясь и улыбаясь. Солнечный осенний пейзаж за окнами, волглая тень самого учебного корпуса – и лес, лес и горы до самого горизонта. Психологи утверждают, что это очень полезный пейзаж. Он умиротворяет, мотивирует и настраивает на действие. Солнечным днем – одним из последних таких дней этого года – вид за окном настраивает только на побег с занятий.
– Доброе утро, учитель Витглиц!
– Мисс Витглиц! Здравствуйте!
Они кричали так искренне – ни у кого из них сегодня не было моего урока.
Я кивала и шла в административное крыло. Радость, свет, погожий день – это раздражало. У двери приемной директора Куарэ я позволила себе вдох чуть глубже, чем обычно, а пальцами стиснула в кармане капсулу с таблетками.
Бумага в голове рвалась и рвалась.
Ручка: повернуть, потянуть.
– Доброе утро, меня вызвал директор.
Ая уже сидела на месте, и ее окружало облако духов. Наверное, такова ее личная зона комфорта – пугающе объемная с утра.
– Да, Витглиц-сан, проходите.
«Она со мной не поздоровалась», – отметила я и открыла дверь в кабинет.
– Доброе утро, директор.
– Садись.
Я села у двери. В кабинете были закрыты все жалюзи, приспущены шторы. Директор Куарэ еще не включал свет – или уже погасил его.
– Как ты уже знаешь, мой сын подписал все документы и теперь работает с нами.
Он потянул со стола очки и надел их – затемненные очки в затемненном кабинете.
– Да, директор.
– Он сейчас временно под наблюдением врачей. Мы начинаем готовить его как проводника.
– Зачем?
Я прикрыла глаза и с силой сжала капсулу. Что я делаю?
Директор молчал, видимо, тоже понимая, что что-то не так. Что-то совсем не так, и если Куарэ только удивлен, то я…
– Твоя ELA уже месяц балансирует между второй и третьей стадией.
Куарэ взял со стола какие-то бумаги и поправил очки, а мне понадобилось около двадцати секунд, чтобы додумать все остальное и понять, что аудиенция окончена. Я уходила из кабинета директора с единственной положительной информацией: пока я жива, буду работать. За пределами лицея, в огромном мире многие почли бы за счастье такие условия.
На переход от первой стадии ко второй я потратила больше двух десятков лет. Уникум. «Бессмертная».
«Меня это радует? Нет, меня это не радует». Духи Аи на прощанье хлестнули по ноздрям.
– Мисс Витглиц, зайдите, пожалуйста.
Я оглянулась. Среди торопящихся и громких – о, каких громких! – учеников маячила Майя. Перехватив выскальзывающие из-под руки тетради, я пошла к ней.
– Заскочи ко мне, ага?
Сплетни? Нет, слишком серьезное лицо.
Кабинет куратора – это клетушка с полками, заставленными разнообразными данными на самых разных носителях. Фоглайн упала на свой стул и указала на другой. Она поерзала, протянула руку и не глядя вытащила из стеллажа папку.
– Мне тут отчет один вернули. Ведомство Спрюэнса. Ну, ты понимаешь.
Что здесь было не понять? Если ведомство доктора Спрюэнса, то это психолого-педагогическая характеристика класса – стандартная выборка из учительских данных, ужас каждого куратора. Я села. В кабинете Майи пахло кофе и слежавшимся пластиком. Двери, ведущие в класс, она закрывать не стала: 2-С сейчас бегал на физподготовке.
– Во, вот, смотри.
Я послушно протянула руку и взяла подшитые листы. Свою часть этого отчета я заполнила с утра на пустом уроке, сразу после встречи с директором.
«Она успела сдать, и ей его вернули. Оперативно». А потом я увидела то, о чем говорила куратор.
– Ты, конечно, не подумай, – самокритично сообщила Фоглайн. Тон был искренним и покаянным. – Это не единственная причина, почему вернули отчет, но…
В колонке «валидность» стояли ошибочные данные: я перепутала столбцы в таблице, когда переписывала из своей ведомости.
– Ерунда, Соня! Пять минут позора – и все будет как надо, – рассмеялась Фоглайн. – Ты тут сиди, заполняй, а я это, ага?
Я видела только клетки, только белое и черное. Боль в голове закончила рвать бумагу: теперь там кто-то натужно раздирал листовой металл.
«Я ошиблась. Я ошиблась. Я ошиблась…»
Зеркало в туалете отражало маску. У маски были серые глаза и не было мимики, маска висела ровно, смотрела на себя и прижимала к краю раковины капсулу с таблетками. Мне надо было выпить лекарство от головной боли еще с утра.
«Твоя ELA уже месяц балансирует между второй и третьей стадией».
Эти слова директора словно запустили окончательный распад. Рак не перестал быть моим оружием, но стал настоящей болезнью. Со всеми сопутствующими проявлениями. Наверное такое лицо не может быть у умирающего: неподвижное, равнодушное, пустое. Меня раздражало это лицо, раздражал режущий свет. Я просто хотела, чтобы все было как раньше, чтобы никто не приехал на замену, чтобы просто болела голова – как и всю мою жизнь.