Чтение онлайн

Прочно врастал сотник Иван Салтык в московскую землю. Присмотрел выморочное дворовое место под самой Кремлевской стеной, и отдано было то место Салтыку без спора. Где же еще жить государеву человеку, как не рядом с Кремлем?! Обстроился Салтык, перевел из вотчинки холопов и прочих дворовых людей, зажил своим домом. Достаток был, грех жаловаться, – обе вотчинки, Спасское и Шерапово с деревнями, после смерти отца Ивану Салтыку остались. И послужильцы теперь у него собственные были, больше десятка в копье, не считая военных холопов. Федор Брех, что раньше в разрядной книге впереди Салтыка писался, больше на его московском дворе пребывал, чем в своем поместье. На худую землю испомещен был Федор дьяками государевыми, дворы крестьянские в поместье на пальцах пересчитать можно было – как с них прокормиться да еще службу исполнять? Не то в товарищах оказался Федор у сотника Ивана Салтыка, не то просто в слугах военных. Но Салтык его не обижал, дворовым своим велел обращаться с Федором вежливо, как с сыном боярским. Нужен такой доверенный человек на дворе, о многом полезном узнавал от него Салтык, потому что друзей-приятелей у Федора было на Москве великое множество. Веселым и общительным человеком был Брех, под стать своему прозвищу.

Государев дядя, князь Михаил Андреевич, который о детях боярских заботился, будто о собственных сыновьях, подыскал Салтыку невесту. Нельзя сказать, чтоб красавицей гляделась невеста, но породы была знатной – племянница боярина Василия Борисовича Тучка Морозова. А Авдотья, что ж… ласковая, домовитая, перед мужем смирная. Блюла дедовские строгие обычаи, а если и поджимала упрямо губы, то только когда он, Иван, от тех обычаев вольно или невольно отступал. Легко было с ней жить, если катиться по колее, по колее…

В лето шесть тысяч девятьсот восемьдесят девяток [17] , когда пошел на Русь со всей своей Большой Ордой безбожный Ахмат, сломалась привычная жизнь. Не одни служилые люди выступили в поход – весь народ поднялся. Государь Иван Васильевич оставил при себе лишь малое число дворян, а остальных разослал воеводами в земские полки. Оказался Салтык среди черных людей, которых раньше видел лишь в отдалении, с высоты дружинного седла, – как камень светлый в сером речном песке, где только не побывал Салтык в ту тревожную осень: и на Коломне в сторожевом полку, и в Серпухове с московской подмогой, и в Калуге с большими полками младшего сына великого князя – Ивана Меньшого! А на исходе сентября, когда прямые вести пришли, что Ахмат неложно к Угре-реке идет, встал Иван Салтык со своими людьми заставой на угорском берегу, близ брода у деревни Сечни.

В заставе у Салтыка было всего-навсего три сотни пешцев, а конных детей боярских и того меньше – на десятки шел счет. Больших ордынских ратей здесь не ждали. Нешироким был сечненский брод, да и подходы к нему – хуже некуда. Правый, ордынский берег Угры высок и крут, только по оврагу и можно к реке выйти, а на нашем берегу – ельники да болота.

Но война не обошла и это Богом и людьми забытое место. Большие полки Ивана Меньшого и великокняжеского брата Андрея Меньшого в четырехдневном упорном сражении отразили Ахмата близ устья Угры, под Калугой, и тот разослал своих мурз искрадывать угорский берег в других местах, на бродах и перелазах: авось где и найдется незащищенное место! То там, то здесь выбегали к бродам летучие ордынские загоны, но везде натыкались на русские заставы…

Навсегда запомнилась Ивану Салтыку та угорская осень. И не столько шумными ратными делами, сколько тревожным ожиданием, гнетущей единоличной ответственностью. Привык Салтык, чтобы рядом всегда были начальные люди, а здесь, на заставе, один он в воеводах – и с него весь спрос. На Федьку Бреха надежды мало: что прикажешь – сделает, но чтобы самому о чем подумать, так это не по нему.

…Холодная темная река. Неторопливо плывут по воде золотые россыпи осенних листьев. Небо мутное, низкое, тучи за ельники брюхом цепляются, проливаются дождями. Октябрь – месяц-грязник, что ни колеса, ни санного полоза не любит, – отрезал заставу от больших полков, от государевых воевод, а где сам государь Иван Васильевич, вовсе неведомо. Только гонцы изредка пробираются к заставе по скользким лесным тропам, привозят Ивану Салтыку строгие наказы: «Усторожливо стоять и твердо, татар за реку не пускать!»

Может, если бы Ахматовы люди сразу к броду вышли, то не удержалась бы застава. Но татары промедлили. Видно, не знали литовские проводники про малый брод возле деревни Сечни. Успели ратники и острые колья в дно реки забить, и вал насыпать, и частокол поставить, а в частоколе, в прорубленных бойницах, – тюфяки и пищали, главная Иванова надежда. Заряжены тюфяки дробосечным железом, пушкари из московских посадских людей при них неотлучно, горящие фитили от дождя прикрыли берестой. Пешцы с копьями, с рогатинами за частоколом стоят. Конные ватаги детей боярских вверх и вниз по реке ездят, чтобы нигде ордынцы не пробрались.

Свободные от караула ратники прятались от дождя в шалашах, негромко толковали о чем-то своем, скрытом от воеводы; замолкали и испуганно вскакивали на ноги, когда Салтык заглядывал в шалаш. Кашу варили только в предвечерние, сумеречные часы, когда дыма издали не видно. По дыму над лесом ордынцам легче легкого выйти к броду, и Салтык запретил жечь костры днем.

Иван Салтык неторопливо прохаживался по заставе, смотрел строго, неприступно, больше молчал. Федор Брех, отстав на полшага, тоже молча похрустывал сапогами, вздыхал: веселый был человек Федор, словоохотливый, молчание тяготило его. А военные слуги Салтыка, кучкой следовавшие поодаль, и вздыхать боялись. Суровым казался воевода, а молчание его – многозначительным.

Мало кто из ратников догадывался, что неприступность воеводы порождена не гневом, не природной суровостью, но чувством неуверенности, которое охватывало Салтыка, когда он близко сходился с черными людьми, непонятными ему, неразличимыми в своей почтительной отчужденности и одинаковой приниженности. Салтык и тяготился отчужденностью ратников, и боялся нарушить ее, чтобы не уронить себя в глазах черных людей. С юности привык считать, что сближаться можно только с ровней…

Неуютно было Ивану Салтыку, одиноко. Даже байки Федьки Бреха не радовали.

Параскевия [18] – грязница, порошиха – прошла поголу, без снега, только дождь холодный, колючий, с ветром. Метались кусты на другом берегу, и караульные ратники не сразу заметили поднявшиеся татарские волчьи треухи.

С воем, с визгом покатились по обрыву пешие ордынцы, а из оврага вынеслись к реке конные ватаги. И сразу к броду – нахраписто, неудержно.

Гулко прогрохотали тюфяки, брызнув в лицо ордынцам смертоносным дробосечным железом. Отчетливо простучали пищали. Взбаламутилась Угра, потекла кровяными струями. Жалобно заржали лохматые степные кони, напоровшись под водой на колья. И отхлынули Ахматовы люди, даже пораненных своих не подняли из воды. Снесло их течение на глубину, только волчьи треухи плыли, покачиваясь, по реке.

Пальба застала Ивана Салтыка в лесу, за полверсты от заставы. Знал ведь отлично, что нельзя оставлять свое воинство, но не удержался. Давний знакомец приехал гонцом на заставу, сын боярский Андрей Бурдак. Как было не проводить! И Федора Бреха зачем-то с собой взял. Как там, на заставе, без воеводы-то?

Погнал коня напрямик, через ельник, не чувствуя секущих ударов сучьев. Не так пальба напугала, как наступившая вдруг тишина. Неужто побежали ратники, бросили брод?! Тогда лучше самому голову под топор!