Шрифт:
День складывался удачно. Во-первых, меня не спросили на литературе читать наизусть отрывок про Данко и его сердце, который я и не выучила; во-вторых, я наконец-то выменяла у Ленки календарик с олимпийским Мишкой; в-третьих, нас отпустили с последнего урока, так как историчка заболела. К тому же сегодня суббота, значит, к обеду мама приготовит что-нибудь вкусненькое: пирог с яблоками, блинчики или оладьи. Мы с Ленкой шли не спеша по улице, щурясь от яркого апрельского солнышка. Ленка тараторила без умолку, рассказывая, как в прошлый выходной они с мамой простояли три часа в огромной очереди в Московском ГУМе, но купили потрясающие туфли на выпускной. У меня туфель еще не было, зато платье из нежно-голубого крепдешина было почти готово, осталась всего одна примерка, о чем я и похвасталась подруге.
Когда мы свернули на площадь Красных Строителей, то увидели на перекрестке Бабайку, местную сумасшедшую. Обычно она стоит, тихо бормочет что-то себе под нос, а тут вдруг повернулась к нам, вытянула руки и завыла. Ленка испугалась, завизжала и бросилась бежать между домами. Я – за ней. Еле догнала, так она мчалась! Пришлось идти домой в обход, делая большой круг. Около «Гастронома № 13» выпили по стакану трехкопеечной газировки с сиропом, чтобы успокоиться, и отправились по домам.
В прихожей я увидела два чужих женских плаща и две пары туфель огромного размера.
– Никак у нас гости, – подумала я и отправилась на кухню, откуда слышались голоса.
За столом сидели и пили чай мама и две незнакомые женщины. Одна – лет шестидесяти, седые волосы стянуты в тугой маленький пучок, брови нахмурены, губы поджаты. Вторая помоложе, лет сорока, с мелкой химической завивкой. Ее «барашковые» кудряшки были выкрашены хной в ужасный ненатуральный рыжий цвет, отчего прическа походила то ли на клоунский парик, то ли на кукольные волосы. Старшая женщина была довольно полная, а вторая так просто толстуха. В воздухе витало ощутимое напряжение. Мама и старшая женщина сидели напротив друг друга, перед ними стояли чашки с чуть отпитым чаем и блюдечки с нетронутыми кусками торта «Молодость». Толстуха же, как ни в чем не бывало, с аппетитом уплетала свою порцию, шумно прихлебывая чай.
– Здрасьте, – поздоровалась я.
– Здравствуй, – сладким голосом сказала старшая.
Толстуха кивнула с набитым ртом.
– Ты сегодня рано, – сказала мама.
– Историчка заболела.
– Это дочка твоя? – спросила старшая.
– Да. Старшая. Юля, – ответила мама.
Когда мама начинала говорить такими короткими рублеными фразами, это означало, что у нее плохое настроение и лучше к ней не приставать. Я взяла из вазочки на столе печенье и конфету и быстро ретировалась с кухни, на ходу бросив:
– Я к себе.
В комнате я первым делом сбросила с себя ненавистную форму. Какой изверг придумал одеть школьниц в эти ужасные коричневые платья и омерзительные черные фартуки? И некрасиво, и неудобно. Можно подумать, что в стране нет модельеров, способных разработать для школьников приличную одежду. Только я переоделась в домашний халатик, как в комнату вошла мама.
– Ты очень голодная? – спросила она.
– Да нет, не особо.
– Тогда подожди. Отец с Сережей из гаража придут, все вместе и пообедаем.
– Ладно. А эти? Кто они?
– Из Екатериновки. Скоро уходят.
Моя мама родом из деревни Екатериновка. К нам оттуда время от времени приезжают погостить родственники, так что я не удивилась. Мама вышла из комнаты и плотно прикрыла за собой дверь. А вот это меня насторожило. Я давно и безуспешно веду с родителями и братцем войну за то, чтобы они стучались, входя в мою комнату, и закрывали дверь, выходя. Но все мои просьбы и претензии по этому поводу воспринимаются ими как блажь и капризы. Мама удивляется, что, мол, тебе от нас скрывать, отец возмущается и начинает вспоминать, как они жили пять человек в одной комнате в коммуналке, а я, видите ли, зажралась, а Серый просто вредничает. И сейчас то, что мама закрыла дверь, означало только одно – она не хочет, чтобы я слышала, о чем она говорит с гостями. Разумеется, я тут же на цыпочках подбежала к двери и, затаив дыхание, тихонечко ее открыла. Моя комната и кухня расположены рядом, двери выходят в один коридор, поэтому я не могла видеть, что там у них происходит, но слышала все великолепно.
– Лида, – приторным до тошноты голосом говорила старшая гостья моей маме, – столько времени уже прошло, пора забыть все и простить.
– Забыть, простить. Конечно, – хмыкнула мама. – Жизнь не вам покорежили.
– Райка не хотела вам с Евдокией жизнь корежить. Она сама так переживала, так переживала.
– Не надо, Антонина Васильевна. Врать-то не надо.
– Да разве ж я вру, – липким медовым ручьем разливалась Антонина Васильевна, – я же помню все. Райка-то ночей не спала, плакала.
– Мы тоже не спали. Тоже плакали. И не одну ночь. И даже не один год.
– Она же хотела как лучше, она…
Мама не дала закончить, перебила гостью, повысила голос:
– Лучше? Она для себя хотела лучше. Она, видимо, тоже думала в Киев перебраться, да только шиш ей обломился. Про нас с матерью, как мы будем без отца да без мужа в послевоенной деревне мучиться, не подумала даже! А теперь что вам от нас надо? Какое еще прощение? Почему сейчас, почему у меня? Где вы были все со своим прощением почти сорок лет? Почему у матери не попросили, пока она жива была? Почему Раиса Васильевна сама не приехала, а сестру с дочерью послала прощение вымаливать? Что вы тут мне воду мутите? Или говорите все как есть, что вам от меня надо, или вон Бог, а вон порог!
Я похолодела. Так вот какие гостечки дорогие к нам пожаловали! Вот уж кого не ждали, так не ждали. Мне стало немного страшно, появилась противная слабость в коленях.
Конец ознакомительного фрагмента.