Чтение онлайн

В пору народных смут и возмущений поэт может, конечно, и промолчать. Но большой, подлинный поэт именно на этих крутых поворотах истории и становится гражданином. Его выбор редко бывает верен, ибо в обстановке кровавой гражданской войны любой выбор оказывается наихудшим, и в этом состоит трагедия поэта и трагедия его эпохи. И тогда поэт погибает. Так произошло с Андре Шенье. Так написал об этом Пушкин в своей элегии. Уроки истории и уроки поэзии.

А. Д. Михайлов

«В его строке — свинец. В его горячих венах Неистовая желчь течет». А я двенадцать лет в долинах сокровенных Копил стиха блаженный мед. Придет моя пора — и я раскрою улей, И подтвердит мой каждый слог: Не мщение, не злость в меня глагол вдохнули. Когда-то страстный Архилох, Обманутый в любви двурушничеством тестя, Могучим ямбом прогремел. Мне ни к чему Ликамб, я не для этой мести Строку оттачивать умел. Я не метал громов из мелочной гордыни. Мне лишь отчизна дорога. А снизойдет к ней мир — и желчь во мне остынет. Мой гнев — законности слуга. Мне против грязных гидр, на страх Питонам черным Огнем и сталью потрясать. Безжалостно давить, давить гадюк тлетворных — Чтоб человеку жизнь спасать.

Кому ты, Пантеон, распахиваешь своды

И раскрываешь купола?

Что так слезлив Давид, кому несет в угоду

Кисть, что божественной слыла?

О небо! О судьба! Поверить ли фортуне?

О гроб, залитый морем слез!

А как небось Барер стенает на трибуне —

Аж пафос в клочья, на износ!

Ну, шуму по стране! Набат, сердца пылают,

Негодованье души жжет.

Вот якобинцы им рыданья посылают.

Бриссо, который не солжет,

Твердит, что углядел, как в смраде испарений

Свернулся пеленою мрак:

Клубилась кровь и слизь каких-то испражнений,

Рожденных мерзостью клоак.

А это к праотцам зловещей, грязной тенью

Душа Марата отбыла…

Да, женская рука и впрямь во дни цветенья

Такую жизнь оборвала!

Доволен Кальвадос. Но эшафот в накладе:

Петле за сталью не поспеть.

Кинжал и Пелетье успел туда ж спровадить…

С Маратом есть о чем жалеть:

Он, как никто, любил чужую кровь, страданья.

Скажи «подлец» — в ответ кричат

«Бурдон!» и «Лакруа!»… Достойные созданья…

Но первым все же был Марат.

Да он и был рожден под виселичной сенью,

Петли надежда и оплот.

Утешься, эшафот. Ты — Франции спасенье.

Тебе Гора вот-вот пришлет

Героев на подбор — шеренгой многоликой:

Лежандр (его кумир — Катон),

Заносчивый Колло — колодников владыка,

За ними Робеспьер, Дантон,

Тюрьо, потом Шабо — переберешь все святцы:

Коммуна, суд и трибунал.

Да кто их перечтет? Тебе б до них добраться…

Ты б поименно их узнал.

С отходной сим святым, достойным сожалений,

Пришел бы Анахарсис Кло,

А может, Кабанис, другой такой же гений —

Хотя б Грувель, не то Лакло.

Ну, а по мне, пускай надгробные тирады

Произнесет добряк Гарат.

Но после ты их всех низвергни в темень ада —

Долизывать Марату зад.

Да будет им земля легка в могильном мраке,

Под сенью гробовой доски:

Глядишь, тогда скорей отроют их собаки —

Растащат трупы на куски!

Гражданин Архилох Мастигофор

Я слышал — изменив холодному презренью, Разгорячились вы всерьез, Когда вам «Монитёр» дурацкое творенье Глупца Барера преподнес. Труды педанта вас вконец разволновали, А стыд и страх ввели во грех, И вы его при всех фракийцем обозвали, — Мол, перепортил женщин всех. К тому же говорят… Но я-то полагаю, Что честь, краса в глазах молвы Любым наветам вас всечасно подвергают… Однако, сказывают, вы Хоть шепотом, но все ж по адресу подонка К фигурам, истинно мужским, Добавили «подлец», «сутяжная душонка» И пару слов, подобных им. Вам это не к лицу. Пусть он таков, но все же… Не дело черни подражать. Забудьте их язык. Бесстыдство речи может Бесстыдство дела поддержать. Безвестность подлости казалась им укрытьем… · · · · · · · · · · · · · · · · · · Но колченогий слог карающей эподы Их неминуемо найдет. Ты, Парос — диамант, накрытый синим сводом, Слепящий зрак эгейских вод. В подземной тишине вершит Природа дело, Ее работе нет конца. Зато из недр твоих выходит мрамор белый Для кропотливого резца. А чтобы высший срам запечатлели строчки, Есть мрамор-ямб, есть сталь в пере. Так прокали его, готовь его к отточке! Сын Архилоха, встань, Андре! Не опускай свой лук — он устрашенье сброда. Пусть, унаследовав твой стих, Грядущие века, всесущая природа Заголосят при виде их: — У, свора подлецов! Чудовищ! Прокаженных, В пылу резни и грабежей Привыкших вымещать свой страх на слабых женах, Не умертвляющих мужей, На нежных сыновьях и на отцах несчастных, Уже бессильных их спасти, На братьях, чья вина — в усилиях напрасных От братьев муку отвести! Жизнь и у вас одна… всего одна, вампиры! И вы искупите лишь раз Страдания и прах, рыданья и руины — Всё, проклинающее вас! Но вот они живут, а наша скорбь, владыка, К тебе в мольбах не прорвалась. И лишь поэт, о Бог, могучий в ратной силе, Пленен, предсмертно одинок, Приладив на стихи пылающие крылья Громов, что ты метнуть не смог, Откликнулся на зов достоинства и чести, Вверяя судьям сатаны Лжесудей, чьи суды — резня на лобном месте, Вина — в отсутствии вины. Дай мне, владыка, жизнь! Тогда-то эта свора Закрутится от стрел моих! И не укрыться им в безвестности позора: Я вижу, я лечу, я их уже настиг.