Я буду любить тебя вечно

Роман

Блаженный Августин

Будда

Из мюзикла «Экватор»

Яркий солнечный свет после полумрака тюремной кареты со слепым окошком заставил Анику невольно зажмуриться. Солнце, багрово-красное, застыло на горизонте, посылая на землю не по-весеннему жаркие лучи. Карета остановилась посредине мощенного камнями двора, окруженного высокой стеной. Раскаленная мостовая, насыщенный жаром воздух с готовностью приняли Анику, надеясь выжать жалкие остатки влаги, сохранившиеся в ее измученном теле после долгого путешествия. После затхлой духоты кареты она с удовольствием вдыхала этот сухой, горячий воздух.

Жандармский поручик, начальник караула, галантно помог девушке сойти на землю.

Со стороны это было нелепое и забавное зрелище - помогать арестантке в ручных и ножных кандалах, сером казенном халате и темном платочке, прикрывавшем коротко остриженные русые волосы. Она была красива, эта арестантка: большие выразительные глаза цвета изумруда на худощавом, бледноватом личике с небольшим чувственным носиком, - все гармонично, пропорционально и к месту.

Увидев протянутую руку жандармского офицера, она несколько замешкалась, но все же приняла помощь. Его учтивость никак не сочеталась с теми унижениями и страданиями, которые довелось ей испытать за время нахождения под следствием в киевской губернской тюрьме. Высокие деревянные ворота тюрьмы с полосатой будкой для караульного стали гранью, отделившей прошлое и, теперь такую далекую, свободу. Весь мир сузился до размеров тюремной камеры, переходов и кабинета следователя.

Караул провел арестантку к приземистой массивной круглой башне с неизменной полосатой будочкой для часового у входа. Скрипнули тяжелые дубовые двери, пропуская её и сопровождающего офицера внутрь. В небольшом внутреннем помещении после яркого дневного света их встретил полумрак и новый караул - фельдфебель и двое солдат. Деревянные стол, лавка, топчан и пять железных дверей с зарешеченными смотровыми окошками вдоль стены - вот и все караульное помещение. Поручик вручил фельдфебелю приказ.

Фельдфебель, уже пожилой мужчина с рыжевато-седыми усами и многочисленными нашивками на рукаве, медленно его изучил, окинул арестантку пронизывающим взглядом и скомандовал:

–  В офицерское отделение, в одиночку для смертников.

Сердце Аники сжалось и через мгновение ему стало тесно в груди. Катастрофически не хватало воздуха. Солдат с безразличными сонными глазами на круглом веснушчатом лице несколько раз стукнул в железную дверь в дальнем углу. Через некоторое время в смотровом окошечке появился круглый черный глаз, и послышался грубый недовольный голос:

–  Чего еще надо? Соснуть не даете, черти!

Солдатик коротко хохотнул.

–  Пассажирка к тебе, Филиппыч! Чтобы не скучал, значит!

Поручик не выдержал и взорвался:

–  Обращаться по уставу, команды производить по уставу! Распоясались, сволочи! Фельдфебель, наведите порядок!

Фельдфебель неохотно, с ленцой в голосе отрапортовал:

–  Слушаюсь, Вашбродь!
– и стукнул солдата в ухо. У того резко мотнулась голова, но выражение глаз не изменилось.

Дверь распахнулась, показался надзиратель - низкого роста, с круглым брюшком, нелепыми кривыми ногами кавалериста, обрюзгшим, полным, неестественно белым лицом в оспинках и большими черными глазами навыкате. Он мгновенно сориентировался в обстановке, вытянулся перед офицером по стойке смирно и рявкнул:

–  Ваше благородие! Куда прикажете сопроводить арестантку?

Тот сердито скомандовал:

–  В одиночную!

За дверью оказался серый коридор, в конце его снова дверь, и справа, наконец, ее новая обитель, - крошечная камера размером с голубятню и одиноким, привинченным к полу табуретом посредине. Офицер зашел вместе с осужденной в камеру, заполнив собою все пространство. Он был молод, не старше двадцати пяти лет. Его приятное, мужественное лицо оказалось прямо перед ней, он посмотрел ей в глаза с явным сочувствием, и в то же время твердым, официальным тоном произнес:

–  Осужденная Мозенз! В соответствии с решением губернского суда - приговор вы знаете, и с учетом того, что срок подачи апелляции истек, а вы так и не соизволили ее подать, вас переводят в одиночную камеру Косого капонира Печерской крепости до исполнения приговора. Согласно принятой процедуре содержания приговоренных к смертной казни, вы будете здесь находиться в ножных и ручных кандалах. В случае задержки исполнения приговора сегодня…

Она непроизвольно вскрикнула:

–  О, господи!

–  Вам на ночь, до шести часов утра, будет внесен топчан с соломенным тюфяком. Такс. Какие будут просьбы, пожелания?
– и добавил более мягким тоном: - Водки хотите?

«Вот и все, - подумала она с горечью, - сегодня мои страдания закончатся». Теплившаяся надежда на чудо избавления от смерти, от тюрьмы, умерла вместе с этими мыслями. Анике стало необыкновенно спокойно, как будто ее все это больше не касалось ни в коей мере. Она только с трудом сглотнула неприятный комок в горле.

–  Спасибо, но я не пью… не пила раньше, - голос звучал удивительно спокойно, буднично, как будто отдельно от нее.
– Если можно, то воды, холодной воды, жара сегодня невообразимая, сударь. И если вы будете так любезны, распорядитесь подать сюда библию и свечу. Здесь будет темно, когда за вами закроются двери… Большую свечу, пожалуйста, чтобы надолго хватило, - не люблю и боюсь темноты!
– Задумавшись, добавила: - Хотя, кто знает, сколько мне суждено здесь всего пробыть…

От безысходности собственных слов Анике стало холодно, и тело охватила дрожь.

«Как страшно ожидать… собственную смерть… за преступления, которые не совершала - ни в мыслях, ни наяву». Срывается и кричит:

–  Боже, ты же знаешь, - я не виновна! Открой глаза этим людям!
– Успокаивается.

–  Извините, нервы.

Поручик сочувственно посмотрел на обреченную - он видел в ней лишь симпатичную девушку, а не подлую отравительницу-убийцу.

–  Зря вы от водки отказываетесь, мадемуазель!
– его глаза бегали по сторонам, и на лбу выступила испарина.
– Конечно, это ваше право, но, поверьте, легче станет…