Чтение онлайн

— Не надо армией попрекать, господин полковник, — обиженно нахмурился Стовба. — Я не виноват… была армия — служил. И неплохо, осмелюсь заметить, если в эсгебе рекомендовали.

— Не заводись, Виктор Ильич, — засмеялся полковник.

— Шуток не понимаешь. Вернемся к Чекалину. Нет у парня взысканий — пора выдвигать. Хладнокровный, волевой, не раздумывающий. Стреляет как Бог. Того бандита у Курского вокзала положил — дырка аккурат в центре лба. Между нами, Виктор Ильич, не бандита шлепнул Чекалин… Генерал на оперативке сообщил, что в Москву стягиваются боевики из Крыма и южных казачьих автономий. Что понадобилось у нас твоим землячкам, Виктор Ильич? Не представляешь? Ты же из казаков…

— У нас в семье об этом давно забыли, — вздохнул Стовба. — Правда, дед по матери… Перед смертью достал откуда-то два креста, попросил во гроб положить. Я совсем пацаном был.

— А у меня дед в энкаведе служил, — сказал полковник.

— Может статься, твоего деда ущемлял… Да, жизнь. Ладно, сделай справку на Чекалина. А заодно присмотри еще десяток таких ребят. Деревенских, знаешь, истовых… Как присмотришь — приходи, пошепчемся.

И командир дивизиона стремительно побежал по широкой лестнице на второй этаж, в кабинет. Любил он продемонстрировать подчиненным хорошую спортивную форму. Стовба, оставшись один на крыльце, достал короткую изгрызенную трубку из вереска, неспешно натолкал в обожженную чашечку желтого болгарского табака — друг с таможни снабжал… Ароматный дым поплыл над залитым солнцем пустынным плацем, мешаясь с тяжелым вонючим запахом ветра. Унюхав дым, свободный дневальный, который гонялся за крохотной бумажкой с калашником и метелкой, неодобрительно покосился на капитана — курить в стенах дивизиона запрещалось.

Да, подумал Стовба, этот, с Курского, не был обычным бандитом. Он ехал на связь. Видать, не выдержали нервы, когда увидел патрулей. Может, подумал, что именно его собираются вязать. Вот и выхватил ствол. Когда они там, в станицах, научатся конспирации? Кто же отправляется на связь с «Кольтом» и рулоном взрывчатки?

Не ведая, что стал предметом разговора начальства, Чекалин ехал на своем месте в мерседесе, справа, прямо за спиной Кухарчука. Все шнуровали жилеты. Все, кроме четвертого члена патруля, водителя Дойникова — он не должен покидать машину ни в коем случае, а в патрульном мерседесе и без жилета не пропадешь…

— Попотеете сегодня, — болтал Дойников, объезжая выбоины. — Форма раз — надо же! Да хрен с ним, с этим паном председателем… Кому он нужен?

— Попотеем, — вздохнул Жамкин, заталкивая в петли жилета короткоствольный автомат узи. — А все же господин полковник верно сказал: жить всем хочется. Лучше потеть в этом сарафане, чем мерзнуть на цинковом столе.

Никто эту тему из суеверия не поддержал, и Жамкин, осознав свою глупость, надолго замолчал.

— Когда прибывает пан председатель? — спросил водитель.

— Во второй половине дня, — ответил Кухарчук.

— Ага… Полдня — сплошная напряженка. Скоро начнут кучковаться господа манифестанты, чтобы успеть его перехватить по дороге. Такая жара, Господи, а им неймется! Да, кстати, старшой, что это у вас за батон? Чудной какой-то… Не самодельный, часом?

Дойников был коренным москвичом, к тому же сержантом с большой выслугой, поэтому со старшими наряда всегда разговаривал со смесью почтительности и развязности.

— Презент, — рассеянно ответил унтер-офицер, всматриваясь в монитор бортового компа, по которому полз патрульный лист. — На стажировке был в калифорнии, американцы подарили. Так, теперь на Самотеку держите, сержант!

— Есть на Самотеку… — кивнул рыжей башкой Дойников. — Интересуюсь, он тяжелее, что ли, этот батон?

— Разница в конструкции. Наши — из литой резины, а этот — полый. Внутри стальной шарик бегает. При отмашке перемещается в головку и увеличивает кинетическую энергию.

— Скажи ты! — поежился водитель.

Они ехали некоторое время молча, пока сквозь мешанину безликих небоскребов Божедомки, минуя Екатерининскую площадь, не вырвались на простор Самотечной улицы. Тут поток машин был плотным, несмотря на ограничения, введенные недавно, и драконовские меры застав службы безопасности движения.

— А плачутся, петроля не хватает, — переключил свое внимание Дойников. — Не протолкнешься… И кто только не шляется по самому центру. Вон, гляньте, какое чучело прется с красной маркой! Ну, сейчас тебе покажут…

Несмываемые флюоресцирующие красные марки на лобовое стекло стали ставить года три назад на автомобилях старых выпусков и экологически грязных. Нахала с красной маркой, вздумавшего появиться в центре Москвы, уже перехватила застава службы безопасности движения. Дойников даже голову вывернул, наблюдая, как споро и весело ребята в черных комбинезонах и рогатых касках с респираторами крушат специальными ломиками боковые стекла нарушителя.

— Ничего, теперь почувствуешь, каково за тобой, засранцем, нюхать! — сказал Дойников. — Послушайте, старшой, а вашим батоном можно, например, выщелкнуть боковое стекло?

— Можно, — кивнул Кухарчук. — Внимание, подходим к Цветному бульвару. Здесь уже наш маршрут.

Чекалин, тоже заглядевшийся на расправу с красномарочником, не заметил кодировки патрульного листа в конце считывания и спросил:

— Какой номер, господин унтер-офицер?

— Семьдесят второй. По-моему, ничего веселого…

— Так точно, веселого мало. Осмелюсь доложить, трущобы.

— Маршрут хорошо знаете? — спросил Кухарчук.

— В начале года только здесь и работали. Ну, Уланский переулок с колледжиком для особо одаренных. Петарды на уроках делают, чертенята… Сретенка с ресторанами, само собой — от Сухаревской площади — по бульварам до Тверской. Потом до Садового и опять до Сухаревки. На Трубной улице пивняк, дерутся часто. На Петровке — черная биржа. На Малой Дмитровке — эротический театр, голых представляют и психи собираются. На Страстной, возле Пушкина, дорогой кабак «Кис-кис». На Тверской, у Садового — тряпочный «комок», в подворотнях барыги…

— Ну, хорошо, — перебил Кухарчук. — Это, так сказать, точки обычной напряженности. А где бывает больше праздношатающихся?

На Трубной площади, возле Дома народов. Кришнаиты толкутся, толстовцы — ничего народ, смирный.

— Вы, наверное, не знаете, — влез в разговор Дойников, — а я помню… Дом народов раньше назывался Домом политического просвещения.

— Какого просвещения? — подал голос Жамкин.

— Отставить посторонние разговоры, — сказал Кухарчук.

— Продолжайте, Чекалин.