Всего несколько дней
Шрифт:
Никто не сообщил в школу, что у девятиклассника Антона Новодеева умер отец. В школе не знали. Даже Колька Шибанов не спохватился узнать.
Мама не подозревала, что Антон ее обманывает. Он наловчился обманывать. Вечерами мог сидеть час, уткнувшись в учебник, ни строчки в нем не прочтя.
А мама, вернувшись с работы, наспех поставив вариться на завтрашний день суп или щи, стукала на машинке, печатая что-то для заработка. Так было и при папе. В сущности, что изменилось? Нет папы. Все остальное — как было. Между тем, все изменилось. Бывало, папа, стоя перед мольбертом в своей комнатенке-«мастерской», водил кистью. Потом ужинали в кухне, переговариваясь об обычных делах, ничего особенного — но нет папы, и одиноко и грустно…
Антон заметил, мама часто задумывается, покачивая головой, протяжно выговаривает:
— Да-а.
— Мама, чему ты «дакаешь»?
— Своим мыслям. Помнишь, отец иногда назовет меня — Тати-а-на. Как мосье Трике… Антон, холодильник барахлит, папа починил бы. Ты уж не маленький, Антон, а ничего не умеешь.
Она вынула из машинки отпечатанную страницу в четырех экземплярах, разложила по стопкам.
— Первую часть кончила. Важная работа, военные мемуары генерала в отставке Дмитрия Анатольевича Павлищева. Довольно любопытно. Антон, отнесешь по адресу. Возьмешь продолжение.
Она аккуратно вложила отпечатанную рукопись в портфель Антона. Раньше такие поручения выполнял отец. «Свободный художник, оторвись на часок от творчества для житейской прозы», — посылала мама.
Теперь Антон понес мамину работу генералу в отставке Дмитрию Анатольевичу Павлищеву.
Всё, всякая мелочь напоминала отца. Раньше и не замечал, как папа живет. А теперь… вот несет рукопись какому-то генералу Павлищеву и почему-то вспоминает, как прошлым летом отец взял его в родную деревню в области, соседней с Московской.
Отец с детства не был там и вот решил навестить. И что же? У нас много по стране богатых колхозов, даже миллионеров, везде тракторы, машины; колхозных девчат и парней по одежде не очень-то отличишь от городских, часто и по образованию вровень, а папина Осиновка на реке Резвухе обнищала, избы покосились, те вросли в землю, а те заколочены; полчища бурьяна нагло буйствуют на брошенных огородах. И роща, по которой деревня носила название, поредела, торчат пни вырубленных осин. А где Резвуха, с омутами, ивами, сочной осокой у зеленых берегов, быстрыми струями и шумным колесом мельницы — там бурлит, падая через плотину, вода? Где Резвуха? Вдоль вязкого от черной грязи ложа бывшей веселой реки не протекал, а почти недвижно лежал меленький, в шаг шириной, невзрачный ручей. Отец сел на траву, где раньше был берег реки, оперся на колени локтями, подбородком на кулаки:
— Обмелела река моего детства.
После сказал Антону:
— Вот заняться бы тебе… Деревенские реки мелеют. Вымирают реки. Раньше держались запрудами, плотинами. Теперь запруд нет. Заняться бы тебе этой проблемой.
Папа горевал о реке своего детства. Никого не осталось в деревне, родных нет. Теперь нет и Резвухи.
Генерал жил в одном из тех светлых, нарядных домов, которые высились поодаль направо и налево, окружая неуклюжий приземистый дом Антона Новодеева, грозя его потеснить.
Двор, как и дом, отличался ухоженностью, обдуманностью планировки, лужаек, скамеек, молоденьких елочек, посаженных стройными рядами или в кружок. Вдоль части первого этажа тянулась крытая галерея, где несколько белых плафонов лили с потолка мягкий свет, приглашая в гостеприимные двери входа. В просторном вестибюле за столом с телефонным аппаратом восседала пожилая женщина в очках, читала журнал «Здоровье».
Глянула на Антона поверх очков:
— К кому?
Генерал Павлищев обитал на пятом этаже. Послышались чьи-то легкие шаги, дверь отворилась и… Кто сказал, что на свете не бывает чудес? Дверь отворила она.
— Антон! Новодеев!
Представьте, она тоже знала его имя!
— Ты ко мне?
— К генералу Павлищеву.
— Так это мой дед. Дед, к тебе пришли! — закричала она. — Из школы. Антон Новодеев.
Она проводила его в кабинет деда.
Еще полчаса назад Антон сказал бы, что такое может быть только во сне.
Кабинет генерала с большим книжным шкафом; кожаный диван, кресла. Ковер во всю стену. Два ружья, кинжал в ножнах, сабля и огромный, непонятного назначения рог на ковре. Массивный, заваленный бумагами и книгами письменный стол. Все было внове и любопытно Антону.
Худощавый, прямой, в домашней коричневой куртке с бежевыми отворотами, генерал сидел за столом. Полистал принесенную рукопись.
— Прекрасно! Татьяне Викторовне спасибо. Татьяна Викторовна — твоя мать? Передай спасибо. А вот следующая порция. Получай.
Антон спрятал в портфель довольно толстую стопку бумаги, исписанной четким строгим почерком.
— Хотелось бы, чтобы мама не очень задерживала, — сказал генерал.
— Хорошо. Я передам.
Она стояла у порога. Антон не видел, но чувствовал ее присутствие.
— Маме поклон, — сказал генерал, и Ася вышла вместе с Антоном из дедова кабинета.
— Зайдем ко мне?
Удивительное продолжилось. Антон в смятении следовал за нею. Она была его тайной на расстоянии, издали. Ему нравилось думать о ней, воображать ее издали. Сейчас, вблизи, он не знал, как держаться, о чем говорить. Она привела его в небольшую комнату. Антон заметил оранжевые занавески на окне из сплошного стекла, торшер того же тона возле дивана. Казалось, комната залита солнечным светом.
— Садись.
Сели. Она на диван, он на стул против дивана. Он глядел на нее во все глаза, во рту пересохло, он решительно не знал, о чем говорить.
…Волосы пушистыми волнами сбегают у нее на плечи. Она не тонюсенькая, как большинство наших девчонок, которых, кажется, можно перехватить у пояса руками, — крепенькая, складная: наверное, ловко берет мяч в волейболе, может быть, лыжница, спортсменка. Антон заметил и ее ситцевый, в голубеньких кружочках халатик, белые тапочки. Все в ней мило.