Всегда вместе
Шрифт:
Когда «бездонная» кадушка была наполнена, дед из другого ковша напоил лошадь.
— Лошадь — она заботу любит, — назидательно сказал он, встретив взгляд Хромова.
Затем водовоз вторично напился квасу («Ох, и мастерица же ты, Клавдеюшка! Ровня моей старухе!») и, зажав между зубами газетный клочок, вытащил большой, с торбу, кисет. Он высыпал на черную в твердых мозолинах ладонь какую-то зелень и скрутил гигантского размера козью ножку:
— Огонечку дайте, молодой человек!
Хромов предложил ему папиросу.
— Нет, — отказался старик, — привык к своему, сам выращиваю.
Они закурили.
— Вы сами из каких мест будете?
— Из Москвы, дедушка.
Дед покачал головой:
— Из какого далека к нам нынче народ ездит! Хорошо! Только у нас никаких… этих… городских удобств нету. Однако без воды и дров не будете. Как что надо — прямо с горы меня кличьте. А я тут как тут…
Стемнело. Мягкой синью накрылись сопки, еще гуще залегли фиолетовые тени в котловине, где прятались домики поселка. Дед натянул квадратные брезентовые рукавицы и запрокинул бороду кверху, к тонкому и бледному серпу молодого месяца.
— Начало ноября на рогу висит, — заметил старик: — холодный месяц-то будет… — И, попыхивая цыгаркой, как трубой, водовоз снова прогромыхал со двора своей железной бочкой.
— Кто этот славный дед? — спросил Хромов, входя в маленькую кухоньку евсюковского дома.
— Это школьный водовоз — дед Боровиков, — отозвалась хлопотавшая у печки Клавдия Николаевна. — Без малого двадцать лет в школе…
Вскоре пришел Назар Ильич, и Хромов не сумел отказаться от приглашения отужинать с хозяином дома в теплой кухоньке. Потрескивали дрова в печке.
— Ну, Клавдея, завтра собирай в район, — сказал возчик, когда жена подавала ему шестой стакан чаю. — С обозом еду — за оборудованием для гидравлики.
Он посмотрел на задумчивое лицо учителя, отвел жену в сторону и пошептался с ней.
— Вот что, — голос у Евсюкова был с густой хрипотцой: — поселяйтесь, учитель, у нас, вот в этой боковушке. Семья у нас небольшая, а живем просторно… Да вы соглашайтесь, — с грубоватой простотой повторил Назар Ильич. — И нам выгода: квартирные деньги со школы будем получать, за водой ей, — он кивнул на жену, — на ключ бегать не придется, дров, глядишь, привезут…
Но столько радушия и теплоты было в этих словах, что учителю стало ясно: и деньги и дрова были припутаны для того, чтобы убедить его остаться у Евсюковых.
И Хромов остался.
Учитель устраивал жизнь на новом месте, осматривал рудник, знаке милея с новыми людьми. Но более всего его тянуло в школу — в это двухэтажное здание на берегу Джалинды, когда-то принадлежавшее английской концессии.
Учитель ловил любопытные взгляды ребят, слышал за спиной быстрый шопоток, приглядывался к лицам детей, и ощущение новизны соединялось с приятным холодком тревоги и ожидания.
В канун октябрьского праздника Хромов пришел в школу перед началом второй смены.
В учительской на диване сухонькая горбоносая учительница немецкого языка Татьяна Яковлевна Добровольская беседовала с грузной, незнакомой Хромову женщиной. Он сразу обратил внимание на жакет с буфами, плотно облегавший фигуру собеседницы Добровольской. Пышные сборки на рукавах вызвали в памяти словцо Брынова: «эполеты».
Андрей Аркадьевич с любопытством взглянул на немолодое, с крупными чертами лицо. Взгляд его растворился со встречной любезной улыбке.
— Познакомьте нас, — прервала женщина щебетанье Татьяны Яковлевны. Голос у нее был низкий, густой.
— Андрей Аркадьевич, да подойдите же! — сказала Татьяна Яковлевна, кокетливо передернув плечиком. — Альбертина Михайловна только ради вас и пришла.
— Бурдинская, — представилась «дама с эполетами».
Она подвинулась, освобождая Хромову место рядом с собой на диване.
— Прекрасно, что приехали, — глядя на Хромова чуть выпуклыми глазами, басила Альбертина Михайловна. — Руднику нужны образованные люди. Мой муж с нетерпением ждет знакомства с вами. Вы не поверите, но мои мальчики — и Валерик, и Сереженька, и Петруша — уже влюблены в вас. Они будут в восторге от ваших уроков. География — это увлекательный предмет!
Все это было высказано с такой убежденностью, что Хромов и впрямь стал сомневаться — не встречал ли он эту представительную даму когда-либо в прошлом. От него не ускользнул критический взгляд, которым Бурдинская обвела его с ног до головы («Костюм, что ли, не в порядке?»).
— О да! — воскликнула Татьяна Яковлевна, — Но надо соединить знание географии со знанием иностранного языка! Мы с вами союзники, Андрей Аркадьевич! У меня нет неуспевающих!
Она вдруг осеклась и с горечью сказала:
— Если бы только не Захар Астафьев! Если бы только не он!
Она посмотрела округлившимися, как у птицы, глазами на учительницу литературы:
— Варвара Ивановна, когда же вы возьметесь за Астафьева?
Варвара Ивановна, прислонившись спиной к круглой, обитой черными железными листами печке, равнодушно курила. Услышав свое имя, она повернула голову. Глубокие складки у рта, красноватая кожа придавали лицу этой тридцатилетней женщины угрюмое выражение.
Варвара Ивановна пожала плечами, плотнее закуталась в серую оренбургскую шаль и, не произнеся ни одного слова, продолжала курить. Казалось, она приросла к своему месту у печки.
В учительскую вошла молоденькая учительница второго класса Шура Овечкина. Хромов дружески ответил на ее приветствие, а Шура, плохо скрывая свой интерес к разговору на диване, уселась напротив учителя математики, проверявшего за столом тетради.
Альбертина Михайловна поправила лепестковой толщины платочек в кармане жакетки и тоном, не допускающим возражений, сказала: