Чтение онлайн

— Благодарить потом будешь. Ты кажи, хороша? — Устименко нахлобучил пилотку сперва на свою голову. — Гарнесенько! А ну, дай твою чуприну.

Слободкину пилотка оказалась великовата, но он сделал вид, что ни один головной убор за всю жизнь не сидел на нем так, как этот.

— А мени сдается, велыка. А?

— Нет, нет, хороша. Смотрите.

— Ну, ладно. Теперь ты хоть на солдата похож. А ну, давай зараз побачимо, шо на воле творится.

Они распахнули дверь и вышли. Не то ветром, не то взрывной волной пилотку тут же сорвало с головы Слободкина. Он кинулся за ней в сугроб.

Устименко сокрушенно и в то же время как-то очень по-деловому пробасил:

— Велыка.

Над ними где-то совсем близко провыла бомба. Слободкин незаметно поднес руки к вискам — чтоб еще раз не сдуло пилотку. Устименко повторил:

— Велыка, велыка…

— Нет, нет, нисколько. Это вам показалось.

— Ты про пилотку?

— Про пилотку.

— А я про фугаску. Скильки кило? Слободкин сказал не очень уверенно:

— Пятьдесят…

— Пид сотню! — поправил его Устименко. — И не далэко впала.

— С полкилометра, — прикинул Слободкин.

— Точно. Засекли они нас, хлопец. Кажну ничь, кажну ничь ходят, як к себи до дому.

— Значит, ночной смене больше всего достается?

— Всим хватае.

В этот момент два прожектора поймали в крест немецкий бомбардировщик, шедший на большой высоте, и повели его, не отпуская. К их двум белым лезвиям прибавились другие. Сойдясь в один ослепительный пучок, они заставили самолет заметаться, и летчик сбросил, видимо сразу весь свой груз за Волгой через несколько секунд прокатилась длинная серия взрывов.

Зенитки захлопали с новой силой. Казалось, вся стена вокруг комбината была огромным полигоном, заставленным орудиями, беспрестанно изрыгавшими гром и огонь, огонь и гром.

— А вы привыкли уже, — сказал Слободкин, глядя на то, как спокойно вел себя Устименко.

— Трохи. По цехам зараз, знаешь, радио шо говорыть?

— Воздушная тревога?

— Ни. В нас свое придумали. Все по местам!

Наутро Слободкин пришел в цех, уставший после трудной ночи, но довольный тем, что на голове его торжественно восседала хоть и сползавшая то на одно, то на другое ухо, но все-таки пилотка. Первым заметил это Зимовец.

— Слобода, поздравляю с обновой! Слободкину это понравилось.

— Хорошо назвал меня, так всегда теперь зови, ладно?

Зимовец поглядел на приятеля удивленно.

— Меня в роте все так звали, особенно Кузя, дружок мой, — объяснил Слободкин.

— Ах, вот оно что! Запишем. А меня, знаешь, как? Ну?

— Прохой.

— Почему же?

— Потому, что Прокофий. Но ты меня Зимовцом величай. Так как-то солидней.

Весь этот день Слободкин работал на станке, который еще накануне после починки шестерен постарался привести в относительный порядок. Масляной тряпкой кое-как оттер ржавчину. Не всю, конечно, не со всех частей, по все-таки на станок хоть глянуть стало можно. Перебрал резцы — калека на калеке! Отковать бы их все заново, а потом заточить по всем правилам. Но об этом и речи быть не могло. В соседнем цехе высмотрел наждачный круг — разболтанный до последней степени. Бросовый, одним словом. Попробовал и его к делу привести. Обломком найденной стали начал на полных оборотах сбивать эксцентричность. Сперва ничего не получалось — острые иглы огня, наждака и металла секли лицо, норовили влететь в глаза. Была бы пилотка поглубже, нахлобучил бы ее до самых ресниц, вроде защитных очков получилось бы. Пришлось орудовать вслепую, зажмурившись. Посшибал кожу на сгибах пальцев, искровенил руки, но своего добился — колесо наждака бежало все ровней, ровней, раскаленная от трения самодельная шарашка дробила все меньше, наконец почти совсем успокоилась.

На исправленном кругу Слободкин стал затачивать резцы. Теперь уже каждый из них еще больше выравнивал собой кромку быстро вращающегося камня. Чем плотнее Слободкин прижимал к наждаку жало резца, тем более точным становился бег камня вокруг собственной оси.

Знаешь, Инкин, — снова и снова мысленно заговаривал он с той, кого ему сейчас больше всего недоставало, — камень — тот же человек. Бьет, дробит на больших оборотах. Вот-вот, кажется, на куски разлетится от центробежной силы. Но вступит в единоборство с металлом, пообломает об него бока, выровняется, и оттого еще сильнее станет, еще надежнее. Слободкин все больше увлекался работой. Ему уже и с Иной говорить было некогда. Не замечал и кровоточащих ран на пальцах, только кашлял от едкой наждачной пыли. Сквозь сощуренные, воспаленные веки напряженно всматривался в предельно малый, почти несуществующий просвет между мчащимся наждаком и застывшей на месте сталью, стремясь возможно более верно определить угол заточки. И горстка приведенных в божеский вид резцов медленно, но верно росла на тумбочке.

Это было вчера. А сегодня уже со всех сторон, изо все бригад шли к Слободкину с делами — одно неотложнее другого, словно он всю жизнь только тем и занимался, что стоял у станка в девятом цехе.

С непривычки болела спина, подкашивались ноги, рук не хотели слушаться, но вида Слободкин не подавал. Из под резца тянулась и падала на пол одна кудрявая стружка за другой. Он уже утопал по колено в этих стружках но у него не было даже минуты отгрести их в сторону. Так и работал до самого перерыва. Когда прозвенел звонок, пришел Зимовец и сказал:

— Ты как конь стреноженный. А ну, подыми копыто Прокофий помог ему высвободиться из цепких металлических пут.

— Поздравляю тебя, Слобода!

— С чем? — устало спросил Слободкин.

— В честь твоего первого дня на заводе дирекция дает обед всем рабочим.

— Первый день вчера был, — внес уточнение Слобод кии.

— Ну, вчера ты только прицеливался, примеривался, а сегодня вон сколько металла в стружку загнал.

Слободкин был так голоден и так устал, что не сразу ответил приятелю.

— Издеваешься? — вздохнул он, помолчав.

— Говорю совершенно серьезно.

Слободкину было непонятно, на чем тут ударение — на том ли, что поработал для первого случая, в общем, неплохо, на том ли, что металл следовало расходовать экономней Но разбираться было некогда — Зимовец торопил:

— Если не хочешь помереть с голоду, двигай за мной живо! — и решительно потащил Слободкина к выходу.

На лестнице их подхватил человеческий поток и понес куда-то вверх — ко второму этажу, к третьему…

На одной из лестниц движение застопорилось. Несколько минут, стиснутые со всех сторон толпой, стояла молча. Зимовец, оглядевшись и поняв, что они далеко не последние, мрачно заметил:

— Посредине даже лучше стоять. Теплее.

— И это надолго? — с напускным равнодушием спросил Слободкин.

— За мисками нет.

— А мы за мисками?

— Сначала за ними, потом за супом, потом за тестом.

Со ступеньки на ступеньку подымались люди. Уставшие, изможденные лица. Казалось, расступись сейчас толпа — и кто-то, потеряв равновесие, не удержится на ногах. Вот тот, в запотевших круглых очках, например, — подумал Слободкин. Чем внимательнее он присматривался к этому человеку, тем больше удивлялся. Стекла очков были похожи на две круглые белые ледышки, через которые увидеть что-нибудь было просто невозможно. А вынуть руки из карманов в толпе тоже было нельзя. Впрочем, человек в очках, кажется, и не пытался этого делать — медленно, но верно тащил его людской поток туда, где все отчетливей погромыхивал алюминий.