Чтение онлайн

— А у местных качков не возникает сомнений на твой счет? Ты посмотри на себя: в очках, видно, что еврей.

Бен только хмурится в ответ.

— Густые брови. Вполне возможно, что в тренировочных штанах запрятан томик Данте. Они ведь с подозрением к тебе относятся? Может, думают, что ты шпион?

— Нет, — отвечает он, слегка задирая свой мясистый нос со следами перелома, которого на самом деле никогда не было. — Они видят меня насквозь и понимают, что это всего лишь поза.

— Что? Походы в спортзал?

— Нет, попытка прикинуться… интеллектуалом. — Он оценивающе смотрит на меня. — Хотя, чтобы соответствовать, надо обладать веретенообразным телом.

— Хватит бред нести, — отмахиваюсь я. — Не такой уж ты и недалекий. Если на тебя надеть какую-нибудь мантию, то ты будешь выглядеть совсем как умный.

— Хорошая мысль.

— Спасибо. Кстати, настоящий тупица никогда бы не сказал «веретенообразный».

— А как бы он сказал?

Я на мгновение задумываюсь.

— Пожалуй, «тощий», — предполагаю я.

В знак согласия Бен кивает и отхлебывает еще пива. Похоже, он думает о чем-то и не знает, стоит ли заводить об этом речь.

— Гэйб, — все же говорит он. — Догадайся, где я был в субботу.

— На матче «Тоттенхэма»?

— До того, еще с утра.

— Не знаю. А что?

— Я был в синагоге.

Ну ты даешь!

— В какой?

— «Юнайтед».

— Которая на Гроув-Энд-роуд? Где у нас была бармицва? [1]

— Ага.

Я даже присвистываю. Честно говоря, свистеть я не умею, так что это скорее похоже на обычный выдох.

— А кто там раввин? До сих пор Луис Файн?

— Естественно. Продолжает читать проповеди о том, что посещать синагогу только на Рош Ашана и Йом Кипур недостаточно.

— Ну и?.. — спрашиваю я. — Зачем ты туда ходил? Решил обсудить тот отрывок из Торы, который пел в тринадцатилетнем возрасте?

— Нет. Я так и не узнал, о чем был тот отрывок. У него разговор был короткий — чтобы отбарабанил как попугай и все.

— Хорошо хоть, не как петушок.

— Очень смешно.

— Ладно, так зачем ты туда ходил?

— Не знаю. Просто зашел посмотреть, как там оно.

— А ты забыл?

— Нет, конечно. Помнится, все было очень скучно. Но я решил зайти теперь, когда достаточно повзрослел, чтобы по-другому на все посмотреть.

— А Элис с тобой ходила?

— Нет, — слышу я голос Элис и невольно оборачиваюсь. Она успела вернуться. — Они, кажется, все равно черномазых не пускают.

— А как там Сэмми Дэвис-младший? — спрашиваю я.

— Он умер.

— Как и большинство тех, кто сидел в первом ряду. Разве нет?

— Да, да…

— Нет, ну на самом деле. Что ты себе голову забиваешь? Мы, кажется, с этим давно разобрались. В чем ценность еврейства?

— Я знаю, что ты хочешь сказать.

— Что яхочу сказать? Теперь это только моя точка зрения?

— Хватит задавать риторические вопросы. Если ты собираешься меня в чем-то обвинять, то, по крайней мере, перестань говорить как раввин на проповеди.

— Вырасти в иудейской семье есть великое благо, — декламирую я заученную фразу, — ибо весьма…

— …ибо весьма забавно находить всякие еврейские штуки, когда вырастешь, — заканчивает фразу Бен, закрыв глаза.

— Абсолютно верно. Только отойдя на какое-то расстояние от этой религии, понимаешь, насколько она истерична. Это мир странных шляп, нелепых жилеток и коллективных песнопений. Элис, ты многое повидала в жизни, но ты и представить себе не можешь, насколько смешно петь «Худ Гудйор»…

— Это одна поучительная песенка, ее поют в последний день еврейской Пасхи, — объясняет Бен.

— …насколько смешно петь «Худ Гудйор», вспоминая, с какой серьезностью ты все это воспринимал в четырехлетием возрасте.

— Да уж, — смеется Элис, — как много я упустила в этой жизни. Еда будет через две минуты.

Она снова уходит. На лице Бена странное выражение усталого сочувствия, говорящее, что я всех утомил, однако, будучи не совсем уверен насчет собственной персоны, он не высказывается прямо.

— Именно поэтому я дал бы своим детям религиозное воспитание, — заканчиваю я. — Ни за что не лишил бы их этой забавы.

Я смотрю на Бена (вспомнил: того американца зовут Дэвид Копперфильд). Он проводит рукой по своей шевелюре — его что-то беспокоит, и причина этого беспокойства кроется не в нашей легкомысленной беседе о евреях; по-моему, он не хочет продолжать этот разговор.

— Так ты в итоге обдумал?

— Что обдумал?

— Предложение о работе.

Только я собираюсь решительно отклонить предложение, как возвращается Элис. На ней черные лосины и длинный белый вязаный свитер. Я думаю, так женщины и должны одеваться; это одежда, которая у меня невольно ассоциируется с долгими вечерами у камина, нежеланием после секса идти открывать кому-то дверь, с совместным чтением газет воскресным утром. Элис в этих фантазиях очень даже к месту. Несмотря на идеальный порядок в доме, она всегда немного небрежно одета, а ее улыбка — это улыбка любимой женщины, которая только-только проснулась и видит тебя.