Возвращение

Бондарь Александр

Возвращение

"Я проездом в нашем стане. И зелёные - в кармане. С очень сложной и запутанной судьбой."

Из песни Гарика Кричевского.

1. Вокзал.

Я выглянул из окна поезда. Ветер засвистел мне прямо в уши, деревья быстро замелькали навстречу. Море вдалеке отдавало мягким, удивительным блеском. И мне казалось, я даже отсюда чувствовал его теплое, согревающее дыхание - дыхание моря.

Это - Туапсе. Десять лет прошло, и, вот, я вернулся. Десять лет носило меня по свету, и, словно маятник, опять оказался я в прежней своей точке. Десять лет.

...Поезд остановился. Я сделал шаг на перон. Огляделся по сторонам. Внимательно огляделся.

Все здесь было таким же, каким я это когда-то запомнил. Но и другим уже. То же вокзальное здание. Его следовало бы покрасить. Оно настороженно-неприветливо встречало меня. Туапсинский вокзал смотрелся теперь ещё более заброшенным и провинциальным.

2. Стрелки.

Мой поезд - через четыре часа. Жёлтые стрелки на маленьком циферблате ручных часов тихо и задумчиво двигались. Им всё равно. Они не испытывают того, что испытываю теперь я. Пройдет четыре часа, и они всё так же спокойно покажут мне время. Так же, как и теперь показывают.

3. Город.

Я шёл по городу и не узнавал его. Другой город. Другой. Десять лет, прожитые мною вдалеке, оказались смертельными для этих улиц. Я не ожидал, что все изменится так сильно. В коммерческих магазинах по прежнему продавали разную дрянь, привезенную сюда из Китая и Турции. И отовсюду были слышны мелодии. Но только теперь это были мелодии, какие в Канаде слушают одни негры. А придурковатого вида подростки в длинных майках и дебильных штанишках ниже колен напоминали мне малолетних канадских отморозков. Всё изменилось здесь, и изменилось не в лучшую сторону.

4. Школа.

Я нарочно отошёл квартал в сторону, чтобы пройти мимо нашего школьного здания.

Здесь, возле турника, резвилась праздная детвора. Но, глядя на них, я не испытывал умиления. Я вспомнил другое. Вспомнил Витьку Качалкина и его дружков. Они впятером поджидали меня вот на этом самом месте. У Витьки на худых пальцах был кастет. А когда они окружили меня, мимо проходила учительница истории. Она повернула голову и посмотрела. А потом пошла дальше, больше не оборачиваясь. Я потрогал шрам на лбу. Останется на всю жизнь.

Детям, что бегали сейчас у турника, примерно по столько же лет, посколько тогда было мне с Витькой.

Я потоптался на месте и решил войти внутрь школы.

Вошел, и сразу же почувствовал - как, все-таки, неестественно много прошло времени. Очень много. Меня окружали дети - мальчики и девочки, такие маленькие, что любого из них можно было бы легко подхватить на руки. Дети эти суетились вокруг меня и меня совершенно не замечали. Я сам себе показался призраком - тенью из далекого прошлого, которая забрела сюда совершенно случайно и идет никем не узнанная и никому не интересная. А кругом, на сцене этого маленького театра - театра крошечных лилипутов, идет уже совершенно другая пьеса, и роли в ней мне никогда не дадут. Никогда.

...Как же, все-таки, много прошло времени!

Я ожидал, что, вот, сейчас кто-нибудь подойдет ко мне и спросит, что мне здесь нужно. Ведь я уже не могу так легко затеряться среди детской толпы.

Школьный коридор теперь сделался узким и маленьким - совсем как тюремный.

На мгновение мне показалось, что мусора снова ведут меня куда-то, и опять я слышу сзади тяжелые шаги конвойных.

Вот - школьный туалет. Витька Качалкин и его компания затаскивали сюда кого-нибудь и жестоко, не по-детски, избивали. Несколько раз этим "кем-нибудь" оказывался я, и помнится все так четко, помнится до сих пор ведь тогда я еще не имел в своем архиве тюремно-лагерных впечатлений, и не с чем было сравнивать.

Я посмотрел на часы. Пора уходить.

В окне показались огромные черные тучи. Они свирепо ползли на город, словно бы намереваясь раздавить его своей тяжестью. Испуганные деревья шевелили своими зелеными ветками. Море почернело от злости и покрылось мелкой тревожной рябью. Словно памятник стоял неподвижно между волнами серый силуэт судна.

Неужели, всё-таки, будет дождь?

5. Двор.

А вот и мой двор. Двор того дома, где я когда-то родился. Здесь вообще ничего не изменилось. Вот только люди, кого я встречаю - все незнакомые. Но это мой двор.

Ветер с моря доносит прохладу соленых брызг. Деревья тяжело клонятся и, кажется, кряхтят от натуги. По тротуару, мимо меня, пробегают рваные клочья старых газет. Скоро дождь.

Я на минуту остановился и рассмотрел этот маленький и печальный домик. Он мне казался теперь еще старше, еще никчемнее, еще беднее. Вот, за этим грязным окошком была когда-то моя комната. Мальчишкой я сидел, опершись о подоконник, и разглядывал улицу. Серую и каждый день одинаковую.

С тех прошли годы, так сильно состарившие эту улицу и ещё больше состарившие меня. Не только улица - целый мир, когда-то, из этого - вот, окна, казавшийся непостижимо огромным и таким таинственным, таким удивительным, теперь смотрится маленьким, сморщенным, а также серым и скучным - как эти газетные клочки у меня под ногами.

И, подметая ногами куски старых газет, я прошёл мимо.

6. Таня.

Парк. Когда-то сюда опасно было заходить. Может, и сейчас опасно. Но мне уже давно не пятнадцать лет.

Подростком я обходил этот парк стороной. Ночные фонари этих, вот, аллей настороженно светили мне. Словно предупреждали: "Близко не подходи. Берегись". А утром хулиганы-одноклассники рассказывали о кровавых ночных стычках, демонстрировали боевые фингалы и добытые в схватках чужие кастеты. Героем считался тот, кому удавалось не просто выбить один-два зуба, а по настоящему сломать челюсть.

Следом за парком - небольшой пятиэтажный дом. Давно знакомый дом. Он, как будто бы, тоже стал меньше, постарел и осунулся, постарел и осыпался седой штукатуркой.

Здесь живет Таня. По крайней мере, жила когда-то.

Таня - это очень важная глава моей недописанной жизни. Нужно очень и очень много хороших больших слов, чтобы рассказать, объяснить, что эта глава для меня значит.

Я знал Таню с пятого класса, и она казалась мне единственной героиней всех когда-либо, кем-либо сочиненных романов. Хорошо помню ее волнистые каштановые волосы, к которым я никогда так и не прикоснулся, которыми я только и мог - что любоваться украдкой, словно бы воровал у жизни что-то, мне не принадлежащее. А в ее серых глазах мне виделось отражение непрожитой жизни - жизни, которая никогда уже не будет мной прожита. Эти ее глаза мне не однажды снились потом - за те десять лет на чужбине. Я видел глаза Тани ночью и после этого просыпался. Просыпался, и меня опять окружали полупонятная речь, серые, выметенные тротуары и одинаковые дома североамериканских городов. А маленькая туапсинская улочка на берегу далекого моря снова оказывалась безнадежно затерянной где-то и жила теперь только в воспоминаниях.