Чтение онлайн

— Ты права. Мы так и поступим. А пока спрячь уныние. У нас с тобой всё хорошо и нет повода для печали. А теперь пора домой. — Даниил взял Катю за руку и свёл её с брёвен. Он вскинул свою и Катину руки вверх и воскликнул: — Как чудесно вокруг, как тихо! — И с улыбкой добавил: — И, поди, плотва хорошо клюёт.

— Вот мы завтра и узнаем, — ответила Катя.

В пути до Адашевых палат Даниил расспросил Катю, как прошёл минувший год в Козельске.

— У нас по Москве слухи ходили разные, что Крымская орда по осени вломилась в наши пределы. А до Козельска она не докатилась?

— Прошлой осенью, когда уже и морозы давали себя знать, вдруг прихлынула под город малая орда. Сказывали, что в округе поразбойничала, а на крепость не отважилась напасть. Стоял у нас в зиму ертаул [6] . Он прогнал её. Но мы все страху натерпелись.

У ворот на подворье Адашевых Катю и Даниила встретили их отцы.

— Мы уж за вами хотели было идти. Матушки заволновались.

Катюша прижалась к отцу, и все отправились в палаты. В трапезной отец Питирим совершил молитву на отход ко сну. Все были довольны минувшим днём. И лишь Даниил и Катя уснули не сей же час, а после долгой бессонницы, навеянной непростым откровением Кати на берегу Москвы-реки. Даниил ломал голову над тем, что могло прийти девице в вечера святочного гадания и почему она так упорно хранит тайну, несмотря на все его просьбы открыть её. Катя же корила себя за то, что дала повод любезному ей Даниилу волноваться за их будущее. К тому же она вновь переживала то, что нагадала себе в святочные дни. Но молодость взяла своё, и вскоре невольные страдальцы уснули. А утром, как повелось, все встали с первыми лучами солнца, и после лёгкой трапезы оба семейства отправились в Кремль на богослужение. Так уж было принято у Адашевых, что они обязательно водили гостей в кремлёвские соборы и, случалось, возвращались с моления далеко за полдень, простояв на Божественной литургии, которую чаще всего правил сам митрополит Московский Макарий.

В соборе Успения Даниил и Катя стояли рядом за спинами родителей, и у них случались минуты посмотреть друг на друга. После минувшего вечера Катя как-то сразу повзрослела и теперь смотрела на пригожего Даниила с нежностью. За прошедшую ночь она открыла для себя не только то, что он ей любезен, но и то, что она любит его. За четыре года знакомства у неё накопилось в душе столько отрадных впечатлений о Данииле, что лишь каменное сердце не загорелось бы чистой любовью к этому щедрому на душевное тепло отроку, а теперь уже юноше, готовому стать мужем.

После моления Даниил попросил отца освободить его от присутствия на государевой службе на нынешний день.

— Ты уж, батюшка, замолви за меня слово перед князем Иваном Фёдоровичем Мстиславским, ибо нынче я при нём должен быть.

— Ой, стряпчий, смотри, долго я потакать тебе не буду. Знаешь же, как строг Иван Фёдорович, — ответил отец. И всё-таки проявил милость: — Ладно уж, ноне ради гостей испрошу тебе волю.

— Спасибо, батюшка, — поклонился ему Даниил, да тут же попросил священника Питирима разрешить Кате погулять с ним по Кремлю и близ него, сходить в Китай-город: — Вы уж потрапезничайте без нас, батюшка Питирим.

Тот лишь посмотрел на свою матушку, увидел в её глазах милость и сказал:

— Идите, гуляйте. Да только не заблудитесь.

Весенняя Москва жила шумно. В Кремле было многолюдно. Кричали коробейники, приманивая молодиц румянами и белилами, разными украшениями. Кричали звонко: «Вот серьги всем молодицам! Вот дробница северная! Ожерельица серебряные! Подходи, покупай!»

Даниил порывался подойти к коробейникам.

— Я куплю тебе зеркальце или ожерельице, — говорил он Кате. — Что тебе нравится?

— Не надо, Данилушка. Матушка меня укорять будет, — просила Катя и уводила его подальше от коробейников.

Она увела Даниила и от шумной Соборной площади в церковь Ризположения.

— В прошлом году батюшка приводил меня сюда. Такой чудесный храм. И эти образы святых...

— Я тоже бываю в этой церкви.

Даниил поставил две свечи пред ликом Божьей Матери. Вместе с Катей помолился, а когда выходили, сказал:

— Я хотел бы привести тебя в этот тихий храм венчаться.

Катя склонила голову, румянец вспыхнул на её лице, она тихо ответила:

— Дай Бог, чтобы наше хотение сбылось.

Побыв во всех храмах Кремля, Катя и Даниил вышли на Красную площадь. Был торговый день, и над площадью гулял монотонный гул тысячной толпы, мычание коров, ржание лошадей и ещё многие другие звуки, рождённые на торге.

— Я не люблю это место, — сказала Катя. — Вот если бы на батюшку Ивана Великого подняться. Как я люблю на мир с высоты взирать! У нас на дворе стоит вяз саженей пятнадцать, так я на него взбиралась: степь до окоёма видна. И солнце для меня заходило позже, чем для других.

— К торгу надо привыкнуть. Я на дню по несколько раз окунаюсь в него. Но, ежели в тебе есть жажда к высоте, идём на колоколенку. Даст Бог, рынды [7] там знакомые стоят. — И Даниил, взяв Катю за руку, повёл её обратно в Кремль.

Стражники возле входа на колокольню и впрямь стояли и кого попало на неё не пускали. Но стряпчего Даниила Адашева они знали, и он был им любезен. И когда он попросил пустить его на высоту небесную, старший из них, матёрый воин с бердышом [8] на плече, ласково сказал:

— Милости просим, сын Фёдоров.

— Спасибо, батька Родим, — ответил Даниил и повёл Катю в гулкий сумеречный каменный ствол колокольни.

Их шаги по каменным ступеням звонко взлетали вверх, и эхо возвращалось к ним. Поднимались долго, ноги ломило от усталости. Но вот и звонница. Колокола и не тронутые рукой человека издавали звуки. Они были едва уловимы, но в них таилась сладость серебряного звона. Катя и Даниил остановились на пороге звонницы и с удивлением посмотрели друг на друга.

— Это наши шаги их разбудили, — произнёс Даниил, словно открыл некую тайну. Да так оно и было: он ведь многажды в тишине взбирался на колокольню.

Почти крадучись, они подошли к парапету и замерли, увидев безбрежное море палат и храмов стольного града. Катя ухватилась за руку Даниила, от волнения её зазнобило.

— Чудо-то какое, Данилушка. Высота небесная, страсти Господни, — шептала она в самое ухо Даниилу.

— И впрямь чудо, Катя. Я когда впервые взлетел сюда, так и обомлел. Да маленький был: батюшка привёл. Потом уж я и один поднимался. И всё время взгляд мой притягивал вон тот монастырь.