Чтение онлайн

Одним словом, три дня я над ним прыгал и скакал. И когда я вывел его из тяжелого состояния, он стал транспортабелен, я перевел его туда — в ЦРБ. А когда я через месяц сам вернулся в ЦРБ — с этого рыбзавода, он оказался в моей палате. Я потом занимался его второй ногой. Оформлял его на протезирование. И вот этот Коля Механтьев — три года я там еще проработал, — он три года ко мне приезжал на все праздники, спасибо говорил...

И спустя какое-то время я прочитал у Булгакова «Полотенце с петухом». Там ситуация — один в один. Только там девушка была, а здесь Коля Механтьев. Это впопад вообще, один в один. Вот по переживанию, по всему ужасу молодого врача. Потом там тоже ситуация ампутации... Ничего не меняется.

Философская история

Это для меня философская такая история... Дежурим. Ночь-полночь. А поскольку районная больница, дежурит один хирург и анестезиолог. По «скорой» звонок — везут ножевую. Только говорят, Андрей Георгич, там что-то, в общем, нехорошее. Вы выйдите на улицу, к машине. Ну, ладно. Вышел. Курю. Подъезжает «скорая». «Где клиент?» — «Там». В машину заглядываю — лежит мужик там под бушлатом каким-то, мордой вниз. Я говорю: «А чего в таком интересном положении транспортируем?» А мне говорят: «А вы бушлат снимите». Я, значит, снимаю бушлат — у него весь кишечник на спине. Ни хрена себе!

Значит, ситуация в чем? Как бы сразу обрисовываю. Ну, то, что успел разведать. Называется «сбор анамнеза». В общем, мужик. Хороший мужик, тихий пьяница. Добрый очень и милый. Имеет жену, которая, потом как выяснилось на следующий день, наша анестезистка. И двух дочек. Младшая, значит, дочка (достаточно рослая, не в папу, а как бы в маму) пятнадцати лет — вот она, собственно, все и произвела. То есть они его били, все эти бабы, — по очереди. А он пил. Он был очень тихий и смирный мужичок, но избиваемый регулярно домаш ними женщинами. В строгости его держали. И, в общем, в этот день он пришел пьяненький. А дочка взяла тесак кухонный вот с таким лезвием и пиканула его в спину. Вот. Разрез достаточно широкий... И через этот разрез вывалились кишки на спину, то есть через поясницу.

Ну, мы его сразу в операционную. А там такой еще смешной нюанс. Значит, в таких больницах мужики не идут в санитары. Ну, копеечные оклады. В основном женщины. А операционная на втором этаже. Лифтов нет — двухэтажный домик. И по лестнице на носилках клиентов на операцию и после операции, если нужно в реанимацию, которая на первом этаже, носят хирург и анестезиолог. Развлекуха.

То есть поработал — поноси. Очень хорошо. Вот мы, значит, с анестезиологом — ну, там еще водила со «скорой» помогал — подняли его в операционную. Анестезиолог, классный мужик, Сергей Михалыч. Опытный очень дядька, умница. Чего делать? Кишки на спине. Практически весь тонкий кишечник. И там дырок восемь. Из них дерьмо течет. Все это в грязи. Ну, там она ударила — у него кишки выпали — и все. Но там другая проблема — там широкий мышечный слой на пояснице, очень массивный. И кишки в этой ране ущемились. И они уже начинают синеть. Время какое экспозиции, с момента травмы — неизвестно. Но я вижу, что время уходит. Он просто омертвеет — кишечник. Весь кишечник можно, конечно, теоретически убрать, но практически — это отстой. Я говорю: «Михалыч, надо чего-то делать». Мы его кладем на живот на операционный стол. Я говорю: «Надо чего-то быстро делать, чтобы кишки вправить».

А для того чтобы мне их вправить, надо релаксацию мышцам создать, то есть ввести препарат, который мышцы расслабляет. Но при этом остановится дыхание, значит, надо его заинтубировать — трубку ему поставить в трахею. А он мордой вниз. Попробуй ему эту трубку засунь. В общем, я говорю, Михалыч, делай чего хочешь, колдуй как хочешь, трубу суй, я пока дырки зашиваю.

Я, значит, пополоскал кишки антисептиками. И, даже не одеваясь, только перчатки надел, собственно, руки помыв, я эти дырки на кишках хотя бы одним рядом швов зашиваю. Моя задача, чтоб дерьмо не текло из дыр. Я, значит, зашиваю эти восемь дырок. Я не знаю, как Михалыч, он колдун, но ему удалось воткнуть трубку мордой вниз. Пока я эти дырки зашил. Я его заинтубировал. Тогда мы его уже развернули на спину, я сделал ему лапаротомию, в смысле живот разрезал. Захожу туда, а там все индифферентно, потому что все вывалилось наружу. Соответственно, кроме этих восьми дырок в кишечнике, которые я зашил, уже ничего не было. Ну, я помыл еще раз уже хорошо кишечник, наложил второй ряд швов. Ну и все. То есть я расслабил мышцы, кишки пропихнул. Жить будет.

Ну, значит, все. Переводим в реанимацию его на носилочках, вдвоем. С утра приходит анестезистка — жена. А, говорит, да на нем как на собаке все заживет. Все хорошо! Ну, естественно, он написал «отказку», что он к дочке претензий не имеет. Сам упал на ножик — нетрезв был. Я его выписал на десятые сутки, как после аппендицита. Действительно, все зажило как на собаке, без всяких осложнений, без пареза кишечника. И вот завершение ситуации. Прошел год. Он убил свою жену. Он проломил ей череп кирпичом на автобусной остановке. И я сел и задумался. И вот здесь вот самый интересный философский момент: надо было мне его спасать, не надо было спасать?

Такая вот как бы работа.

У каждого хирурга — свое кладбище

Кроме веселых историй с хорошим концом, запоминаются достаточно трагические ситуации. Там же в Камызяке — второй год после интернатуры — я был достаточно молодым доктором. И в ночь — где-то часа в два — привозят мужика. И у него — рак гортани. Такой уже — запущенный — с прорастанием в мягкие ткани. Он уже прошедший через онкологический диспансер, списанный на симптоматическое лечение, то есть там все уже настолько, что радикально уже не вылечишь. Вот. Его привозят в асфиксии. То есть он задыхается. Синий. Там уже прорастание трахеи такое, что воздух не идет. Одним словом, я понимаю, что в этой ситуации просто ничего не нужно было делать. И, наверное, сейчас — уже с опытом — я бы и не стал ничего делать. Это исход этого заболевания — ну, вот такой. Ну, я смотрю на это ужасное синюшное лицо. Там... Попытки вздохнуть... И я, черт меня дернул, попер на трахеостому через опухолевую ткань. Пошел. А там анатомии никакой. По сути — все опухоль. Ну, и при подходе к трахее, как и полагается, я впоролся в яремную вену. Крупная вена — основной отток крови из мозга. И начинается такое жуткое кровотечение. Фонтан черной крови, вот этой гипоксичной. Я хватаю зажимами — пытаюсь как-то остановить. Это все крошится... опухоль. Ну вот. И, в общем, вжих, и он у меня под руками уходит.

Я стою весь в этой черной крови. И хочется сдохнуть. То есть ну полное ощущение, что ты перерезал человеку глотку — и он умер. Я не знаю, чего бы было со мной, если бы не один очень хороший человек. Анестезиолог. Опытный. И душевный мужик. Вот. И он налил мне стакан спирта. Я его хряпнул. И он говорит: «Андрей, ты пойми, мотивация у тебя основная была — спасти человека. Во-вторых, ты избавил его от страшной смерти от удушья. Тут мгновенно просто — кровь ушла из мозга — и мгновенная смерть. Вот. Успокойся».

Ну и в общем я вроде как немножко отошел. А близкие его... Ну что ж, близкие. Они привезли его умирающим. Когда идешь на такие вещи, то в любом варианте говоришь, что это просто попытка облегчить его страдания. Не продлить агонию, а просто дать доступ воздуху.

И через день, когда я приехал домой после дежурства, немножко так уже успокоившись... Я вошел, снимаю с себя одежду, у меня грудь вся в этой черной крови. Я пошел в душ, все это оттирал. Вот такая вот у меня трагическая история. Это в памяти надолго остается. До сих пор переживаю.

Катастрофа

То есть ситуация сейчас в городе катастрофическая. Вот я работаю в больнице, которая работает как больница скорой помощи, то есть по экстренной патологии она оказывает помощь пять дней в неделю. Поток колоссальный. Причем у нас как бы элитный контингент бывает редко. В основном работаем с бомжами, с асоциальным элементом. И здесь ужасно. Здесь наличие полиса как бы абсолютно символично. Оно играет роль при госпитализации, потому что если нет полиса, то три дня мы можем держать человека, а с четвертого либо он платит в больничную кассу, либо мы его должны выписать. Не финансируется. Один койко-день стоит очень дорого, и, в общем, люди просто не в состоянии это оплачивать.