Чтение онлайн

Через два дня молчаливый филиппинец пытался спрятаться в залах перед закрытием. В полиции он отказался даже назвать себя и был взят под стражу как подозреваемый.

И все же тщательное наблюдение за мумией, видимо, обескуражило странные орды эзотерических посетителей, и их число заметно уменьшилось после появления приказа «Проходить, не останавливаясь».

В ночь на первое декабря произошли страшные события. Около часа ночи из музея послышались дикие крики, вопли ужаса и боли. По многочисленным телефонным звонкам перепуганных соседей на место происшествия быстро прибыли отряд полиции и множество работников музея, в том числе и я. Часть полицейских окружила здание, другая вместе с работниками музея осторожно проникла внутрь. В главной галерее мы нашли труп ночного сторожа. Он был задушен концом веревки из индийской конопли. Она так и осталась на его шее. Значит, несмотря на все наши предосторожности, один или несколько человек сумели пробраться в музей. Сейчас, однако, в залах царила мертвая тишина, и мы почти боялись подняться на второй этаж, в проклятое крыло, где наверняка разыгралась драма. Мы зажгли все лампы и, несколько ободренные светом, пошли по лестнице наверх.

Начиная с этого момента сведения об этом отвратительном деле стали подвергаться цензуре, потому что мы сообща решили, что не стоит пугать публику. Я уже говорил, что мы зажгли все лампы перед тем, как войти в зал мумий.

Под ярким светом прожекторов, направленных на витрины и их мрачное содержимое, мы увидели ужас, ошеломляющие детали которого свидетельствовали о событиях, далеко превосходящих наше понимание.

Там были двое. Видимо, они спрятались в здании перед закрытием, но их уже никогда не удастся покарать за убийство сторожа. Они уже заплатили за свое преступление.

Один был бирманцем, другой — с острова Фиджи, оба известны полиции как активные деятели страшных сект. Они расстались с жизнью, и чем больше мы их рассматривали, тем более убеждались, что смерть их чудовищна, неслыханна. Их лица выражали такой нечеловеческий ужас, что сам старший полицейский чин признался, что никогда не видел ничего подобного. Однако состояние обоих трупов имело заметные различия.

Бирманец скорчился у самой витрины, из которой был аккуратно вырезан кусок стекла. В его правой руке был зажат рулон голубоватой пленки, покрытой серыми иероглифами, похожий на тот, что хранился у нас в библиотеке. Впрочем, последующий тщательный осмотр констатировал отдельные мелкие различия. На теле не было видно никаких следов насилия, а по виду его искаженного лица можно было сказать только, что человек умер от страха.

Фиджиец, лежавший рядом с ним, вызвал у нас сильный шок. Полицейский, наклонившийся над ним, закричал от ужаса, и мы все вздрогнули. Глядя на серое — недавно черное — лицо, искаженное страхом, на скелетообразную руку, все еще сжимающую фонарик, мы стали догадываться, что произошло нечто немыслимое. И тем не менее мы не ожидали того, что обнаружила дрогнувшая рука полицейского. Я и сегодня не могу думать об этом без страха и отвращения. Одним словом, несчастный парень, час тому назад бывший крепким и полным сил и здоровья, был превращен неведомо каким колдовством в жесткую и серую, как камень, фигуру, по текстуре идентичную ужасной мумии, лежавшей в покалеченной витрине.

Но это было еще не самое худшее. Самое страшное заключалось в том, что состояние мумии привлекло наше внимание даже прежде, чем мы наклонились над трупами. Не было и речи о мелких и малозаметных изменениях

— теперь мумия радикально изменила свою позу. Она странно размягчилась. Скрюченные руки опустились и не закрывали больше искаженного лица, и (Боже, помоги нам!) отвратительные выпуклые глаза были широко открыты и, казалось, пристально смотрели на двух иностранцев, которые умерли то ли от страха, то ли от чего-то еще более скверного. Этот взгляд мертвой рыбы обладал каким-то мерзким гипнозом и преследовал всех нас, когда мы осматривали тела. Он поистине странно на нас действовал. Мы чувствовали, как в нас входит непонятное оцепенение, которое мешает нашим движениям. Это оцепенение очень странно исчезало, когда мы передавали из рук в руки свиток с иероглифами. Время от времени я чувствовал, как эти странные глаза определенно притягивают мой взгляд, и, когда я, осмотрев трупы, повернулся к мумии, у меня создалось впечатление, что на стеклянной поверхности зрачков, темных и удивительно сохранившихся, я улавливаю что-то очень странное. Чем больше я смотрел, тем больше попадал под их чары. В конце концов я спустился в свой кабинет, невзирая на странное легкое окостенение моих членов, чтобы взять большую лупу. С этим инструментом я предпринял основательный осмотр застывших зрачков, в то время как другие с интересом столпились вокруг.

До этого момента я скептически относился к теории, согласно которой на сетчатке отпечатываются сцены или предметы, которые видела жертва перед смертью. Но едва я бросил взгляд через лупу, я увидел в остекленевших глазах отнюдь не отражение зала, а нечто совсем другое. Вне всякого сомнения, сцена, запечатлевшаяся на сетчатке, представляла собой то, что видели эти глаза перед смертью в незапамятные времена. Сцена эта, казалось, медленно рассеивалась, и я лихорадочно прилаживал линзу, чтобы увеличить изображение. Впрочем, оно и так должно было быть отчетливым, хотя и мелким, коль скоро оно отреагировало на какое-то колдовство двоих людей и заставило их умереть от страха. Благодаря дополнительной линзе я смог различить многие детали, которых раньше не заметил, и окружавшие меня люди молча слушали мои объяснения относительно того, что я увидел.

Тогда, в 1932 году, в Бостоне человек увидел нечто принадлежащее неизвестному и полностью чуждому миру, исчезнувшему тысячелетия назад и забытому.

Я увидел один из углов огромного зала с гигантскими стенами, которые были покрыты барельефами, столь мерзкими, что даже в этом, до крайности мелком изображении их святотатственные скотства вызывали отвращение и тошноту. Я не мог поверить, что те, кто вырезал эти символы, были людьми, или хотя бы видели людей, когда воспроизводили свои страшные издевательства. В центре зала был колоссальный каменный люк, открытый для появления из-под земли существа или предмета, который был ясно виден, когда те двое смотрели в открытые глаза мумии, но через свои линзы я мог разглядеть только большое неопределенное пятно.

Случилось так, что, когда я добавил линзу, лупа была направлена только на правый глаз мумии. Вскоре я горько пожалел, что не ограничился этим глазом, а в своем исследовательском рвении направил свою мощную лупу и на левый глаз мумии в надежде увидеть менее расплывчатое изображение. Мои руки дрожали от возбуждения, а пальцы почему-то плохо гнулись, и я не сразу навел лупу на нужную точку. В этом глазу изображение было более резким.

Я увидел нечто невообразимое и непереносимое, вышедшее через громадный люк из глубины циклопического склепа, затерянного мира… И упал без сознания, испустив страшный крик, которого не стыжусь и поныне.

Когда меня привели в чувство, в глазах чудовищной мумии уже не было отчетливого изображения, по словам инспектора Киффа, который взял мою лупу, чтобы посмотреть, что же такое я там увидел. Я не решался еще раз взглянуть на то отвратительное существо. Мне пришлось собрать все свое мужество, чтобы описать то, что я видел в тот ужасный миг. Да и то я заговорил лишь тогда, когда очутился в своем кабинете, вдали от того дьявольского зрелища, этого существа, которое не могло существовать. Дело в том, что я начал взращивать самую страшную и фантастическую теорию насчет мумии и ее стеклянных глаз. Я уверял себя, что она, видимо, обладает каким-то адским сознанием и все это неисчислимое время тщетно пытается передать какое-то устрашающее сообщение из далекой эры. Это была безумная мысль, но я, может быть, сохраню ясность ума, если изложу все, что тогда мельком увидел.

В сущности, немногое. Я увидел, как из зияющего люка возникло титаническое чудовище, и я не сомневался в его возможности убить человека одним своим видом. У меня и сегодня не хватает слов, чтобы описать его. Я мог бы назвать его гигантом, имеющим щупальца и хобот, полуаморфным, получешуйчатым, полубугорчатым, с глазами спрута. Ох, все эти слова не дадут представления об этом отвратительном, адском, нечеловеческом, внегалактическом, полном ненависти и невыразимо злобном существе, возникшем из небытия и хаоса вечной ночи. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, воспоминания о том зрелище вызывают у меня тошноту и головокружение, а в тот момент, когда я сообщал своим компаньонам о том, что я видел, я изо всех сил старался сохранить ясность ума и не потерять сознание еще раз.