Чтение онлайн

Заснуть уже не могу. Очень холодно, постараюсь растопить печь…

Это была последняя запись. Корсаков закрыл дневник.

Была ли смерть Федора связана с историей клада? По скупым строчкам в дневнике судить об этом сложно. И что могли означать Федины слова: «Он опять здесь»? Кто он? Клад? Купец? Существо из кошмаров?

Алексей взглянул на часы и подвинул к себе телефон. Хотя прошло уже много времени, номер он хорошо пом-пил. После второго гудка Корсаков услышал свой собственный звонок — телефон был с определителем. А потом в трубке загудел недовольный бас:

— Чего надо?

Никита? Я в Москве, — сказал Корсаков. — Узнал?

Трубка призадумалась, но нашлась на удивление быстро. А чего тебя, дурака, узнавать? Приезжай — водки выпьем.

Никита Бурьин жил в шестнадцатиэтажке на Юго-Западе. Хотя дом был элитный, с двумя квартирами на этаже и домофоном, над которым торчало бдительное око видеокамеры, в лифте все равно кто-то ухитрился справить малую нужду, а на стене зажигалочной гарью вывели: «Костя Сидоркин — дюбил», и под этим куда более длинное и тоже зажигалкой: «Попадешься ты мне, ублюдок, который пишет в лифтах, запоешь фальцетом!»

Корсакову отчего-то показалось, что он узнал почерк.

Лифт с лязганьем остановился на шестнадцатом этаже, но дверцы не спешили открываться. Похоже, лифт так привязался к своему пассажиру, что мечтал замуровать его заживо.

— Но-но, не балуй! — строго сказал Корсаков, сдвигая брови. Дверцы лифта раздвинулись. Алексей шагнул на площадку и позвонил в знакомую дверь.

В коридоре послышались тяжелые шаги, и выглянул огромный бородач в мягких тапочках. Он был одет в бархатный халат с кистями на концах пояса. Взгляд великана скользнул по лицу Корсакова.

— Здорово, Никита!

— Ба, Алешка! Сколько лет, сколько зим! — закричал бородач, заключая гостя в объятия и сжимая его так, что тот едва мог дышать. — Ты еще жив? Когда ты мне последний раз звонил?

Корсаков с трудом высвободился из медвежьих объятий.

— У тебя тоже есть телефон, — заметил он.

— Есть-то есть, да что телефон? Дрянь телефон! — категорично пробасил Бурьин. — Пошли лучше, кое-что покажу! — Он подошел к книжному шкафу и, с гордостью указав на него, произнес: — Ну как тебе мое новое приобретение? Много книжек?

— Солидно. Только я не помню, чтобы ты их когда-нибудь читал.

— Я поумнел. А вот что ты думаешь об этом? — хмыкнув, Бурьин ткнул пальцем в одну из полок.

Корсаков вгляделся в тисненые переплеты:

— Первое собрание сочинений Льва Толстого. Кажется, еще прижизненное.

— Прижизненное, говоришь? — оглушительно загрохотал Бурьин. — А как насчет почитать?

Он разом отодвинул корешки книг — и Корсаков убедился, что это всего лишь муляж. За корешками на полке хаотично толпились бутылки — «Абсолют», «Белый орлан», «Иван Грозный», «Степной волк», «Карелочка», «Можжевеловая», «Гжелка».

— Мой НЗ — неприкосновенный запас, — с гордостью сказал Бурьин. — Хотя чаще всего я делаю его прикосновенным.

Корсаков обвел взглядом квартиру, на секунду задержавшись на метровой золоченой статуэтке — статуя Свободы, держащая вместо факела пепельницу. Рядом журчал небольшой комнатный фонтан с мельницей.

— Знакомься, это моя девочка на побегушках! Пока неживая, но это временно. После первой бутылки она уже моргает, а в середине второй уже почти готова бежать за пивом! — сказал Бурьин, щелкая статую по носу.

— Богатеем? Бурьин поморщился:

— Э-э, да это что! Посмотрел бы ты на мою дачу! В лице моей рожи ты видишь нового замдиректора фирмы «Русские бройлеры». Окорочка, мясо, ветчина— это все я! — Никита с размаху бросился спиной на диван и заложил руки за голову. — И притом, чтобы ты все правильно усек, я ничего не делаю, только шлепаю печать. Пук-пук! Не отличу счета-фактуры от туалетной бумажки!

— А что же директор? — спросил Корсаков. — Как он к этому относится?

— А никак не относится. Директора взорвали. Алексей заморгал.

— ЧТО? Как взорвали?

— Обыкновенно взорвали. Как всех нормальных людей взрывают, — снисходительно объяснил Бурьин. — Подложили граммов двести тротила под сиденье. Взрыв был маленький, но красивый. Так что я теперь вроде как за главного.

— А ты, того… не боишься, что тебя тоже взорвут? — спросил Корсаков.

— Боюсь, — честно сказал Бурьин. — И все наши боятся, потому и сделали меня вроде за главного. Они теперь пашут, а я попой стул украшаю.

— А наезды были?

— Не-а, пока не было вроде. Погоди-ка, я ща…

Никита смотался на кухню и, сияя, притащил ящик пива в черных банках. На каждой банке белый медведь.

— Давай по паре «медведей» на брата, а потом на повышение, — пробасил Никита, опуская ящик на стул, с которого он за секунду до этого смахнул какие-то бумаги. — Положишь на стол? — попросил он Алексея.

Выполняя его просьбу, Корсаков заметил, что на столе возле маленького ноутбука последней модели лежит увесистый, плохо обтесанный булыжник, привязанный к палке.

— Что это?

— Будто не видишь. Каменный топор. Тот псих, что мне его продал, врал, что раскопал его где-то в Африке, — неохотно пояснил Никита.

— Зачем он тебе?

— Так, хохмы ради. Возвращение к пещерным истокам. — Никита допил второго «медведя» и укоризненно посмотрел на опустевшую банку.

— Это твоя жена?

— Ты че? Это пиво! Что я, извращенец?

— Кончай… Я о другом… — Корсаков кивнул на фотографию темноволосой женщины на столе.

— Стоп. Не жена, а бывшая жена, — сказал Бурыш. — Видишь ли, тут какая история. Года три назад она сочла меня неперспективным и бросила, ушла к какому-то мидовцу. А теперь, стало быть, увидела, что я неплохо живу, и опять хочет ко мне перебраться. Тем более что мидовец чего-то застрял. Она думала, его в Европу пошлют, а его в Камбоджу перепихнуть хотят… Облом, короче… Фотографию вон свою притащила, чтобы на меня воздействовать.