Чтение онлайн

Таня в свое время очень хотела уехать, но родители боялись ее отпустить одну, отговаривая под разными предлогами. Потом Таня вышла замуж, родила, и отъезд попросту стал невозможен.

А друзья все уезжали и уезжали. Даже самая близкая подруга, которая была среди тех, кто уговаривал Таню никуда не уезжать, однажды пришла к ней домой и после ничего не значащего обмена местными новостями вдруг, безо всякого перехода, сказала:

– Тань, в общем, так…

– Что случилось? – Тане сразу не понравился ее тон.

– Ты уже не маленькая.

– Ты так говоришь, будто решила сделать мне сюрприз.

– Не ерничай! – Подруга занервничала и стала ходить по комнате. – Короче говоря, мне открыли визу в Америку, рабочую. Я еду на заработки, сама понимаешь, что на те деньги, что мне здесь платят, я не выживу.

– Когда ты уезжаешь? – Таня хотела казаться спокойной.

– Завтра. А послезавтра должна приступить к работе.

…Так уехала самая близкая подруга, а Таня осталась, загнанная в угол обстоятельствами, понимая, что город приковал к себе надолго, как узницу, обреченную проводить время в камере под неусыпным оком охранников, чувствовала, что выросла из города, как вырастает маленький человечек из коротких штанишек. Этот город, невзирая на любовь к нему, стал ей мал.

«Я вернулся в свой город, знакомый до слез, до прожилок, до детских припухших желез…» – о Петербурге писал Мандельштам, но и не только; однако именно он с такой щемящей силой выразил единственно верное ощущение, когда возвращаешься не только в город, где ты был счастлив когда-то, но и к самому себе или к своей любви, к которой ты прикован, «шевеля кандалами цепочек дверных».

«Рабой любви», иронизируя, называла себя Таня, имея в виду любовь к городу одного касания, зная его наизусть, каждую улицу, каждый дом, каждый подъезд, каждый уголок.

В книге Юлии Хартвиг об Апполинере Ян отчеркнул следующие строки, показавшиеся ему симптоматичными (даже не строки, а, скорее, фрагмент, чем-то неуловимо напоминавший его давнюю историю; или ему так хотелось, чтобы напоминал, поскольку этот фрагмент живописал не просто историю любви, а историю ее крушения):

«…можно, словно по ярким знакам в горах, вычертить весь путь любви к Анни? И только лишь в Лондоне, а не среди рейнских скал, путь этот вдруг обрывается над пропастью.

Это уже не увлечение, а крушение сердца. Студенческий тон письма, который мог позволить себе в Хоннефе молодой учитель („сплю с англичанкой-гувернанткой, какие грудки, какие бедра!“), это теперь уже досадное прошлое. По улицам портового района идет взрослый, обманутый в своих надеждах человек. Он чувствует себя униженным и обиженным, не дают покоя сердце и самолюбие, непрестанная глухая тоска завладела им, как недуг. Всю лихорадку чувств он переживает так бурно, что после этого остается колышущаяся полоса печали, из которой возникают стихи, точно голос возвращающегося сознания. Бурное страдание приводит его в состояние мономании, ему кажется, что он всюду видит Анни, которую уже не увидит перед отъездом. Какой-то парень жуликоватой внешности напоминает ее выражением глаз. Он вглядывается в него, идет за ним, преследуя это ужасное гипнотическое сходство. Когда же теряет его из виду, замечает пьяную женщину со шрамом на шее, выходящую из кабака, она покажется ему так похожей на Анни, что он остановится с ужасом и неожиданной надеждой, взволнованный и опустошенный.

Конец ознакомительного фрагмента.