Чтение онлайн

— Не иначе как судить меня вызвался, а, отец? — спросила. Так спросила, что сжался барон, ахнул от смелости такой да в епископский подол вцепился, глаза опустив. — В келье тайной подземной? От суда божьего или людского опричника своего верного защищаешь? Или о заблудшей душе печешься, на имя священное перст наложив? Уверовал значит-таки в себя, а, Паланий? А помнится мне, сомнения точили тебя, вот как сейчас вместо совести точит страх барона твоего. Не за душу, за тело ирод печется.

Уж прости, нет на мне греха воровского. Нет. Потому как не воровство то, что тебе в руки вложено. Настойчиво вложено, не без желания. Не воровство это, а дар. Вещь, Богу весьма угодная. Так что не соглашусь с тобой, отец, и отпущения не попрошу.

Пусто в глазах, души не видно. Но в пустоте сердце трепещется, чувствую. Вспомнил меня Паланий. Вспомнил, но виду не показал. Правильно, ни к чему.

Повернулся к высокому, заговорил: медленно, вязко.

— Что же ты, барон, такой платой огромной за похоть свою расплатился… Или цены надлежащей ее паскудству нет? Мера блуда твоего — для церкви урон великий. Без золота пропавшего не откупить нам у княжества земель бывших вольных. Войска надежного не собрать. Что делать будем?

— Ох, святой отец! Моя вина! Окрутила Ядвига, напрочь ум забрала. Как денег лишился — и не вспомню. Одурманила, проклятая! Слава о ней вперед ее бежала, чудные вести неся, а не упредила; хоть и пытался, не устоял я. Сожгите ее, святой отец! Во имя церкви сожгите! А перед тем страхом деньги добудем…

Удивил меня Паланий. Рассмеялся над словами плешивого, аж закашлялся.

— Дурак ты, барон. Как есть дурак. Посмотри! — повел он рукой, остывая, и послушный Дарий, зажмурив веки, сдернул с моей головы платок.

Полыхнули волосы цвета пламени, — не того пламени, что тепло дарит да путь во мгле освещает, а того, что жаром дышит, душу глодает, — и занялись, загорелись ярче свечей.

Сжался барон, залепетал:

— Отче, как можно-то, в храме святом…

— Замолчи, ослушник! Глаза бесстыжие подними да на Ядвигу взгляни! Взгляни на ту, что блудом так и горит! Не иначе жаровня плавится. Ответь, несчастный, как можно сжечь ее, если огонь от огня только ярче занимается!

Встал святой отец. Ослушника оттолкнул, пошатнулся, и к месту моему подошел. Приблизился, а наклонившись, снизу вверх в глаза посмотрел.

— Не простила, значит? — спросил. И улыбнулся, по-доброму, по-отечески.

Ох, искуситель. Опасничаешь. Так и впилась бы в кожу твою ногтями, бледную кожу, желчную, да изодрала бы до крови.

— Нет.

— А зря, — прошептал, тихо так, ласково. — Счастлив он. Очень. Так счастлив в служении своем, что и не вспомнил тебя, не узнал, хоть и клялся в вечности.

— Клялся, — кивнула нехотя. — Клялся, Паланий. Да только песни твои увели его от меня, память отняли. Помешали стать отцом детям моим. На год прощалась — тебе и судьбе вверяя, а оказалось, на всю жизнь.

— Что ж. — Святой отец распрямился, задумался да искоса на послушника верного глянул. — Правда твоя, блудница. Забрал я Левия у тебя, для надобности великой отнял. Но в том не меня, — словно острым каленным железом взгляд Палания по телу моему прошелся да и оторвался брезгливо, с землей сровняв, — себя вини.

Бровь сама собой птицей взлетела, слову лживому дивясь. Спина напряглась, а зубы в капкан сцепились. Разве взгляд отца, то пытка мне?.. Ох, и змей ты, Паланий.

— Мала я была, чтоб тягаться с тобой, — прошипела, — искусителем знатным. Сирота безродная, хитрости и умысла тайного в жизни не знала, подлости людской. Судьбе в ноги кидалась, правды испрашивая, слезы горькие лила — жениха, что любить обещался, разыскивая. Теперь же, — усмехнулась, — не той чистоты душа моя, чтоб за то вину чувствовать. Не судья ты мне, отец. И блуду моему — не судья.

— Довольно! — Заплясали глаза Палания, вспыхнули огнем ледяным. Рука поднялась в гневе да и опустилась, перстом корявым послушника верного подзывая. — Цепь ей на руки и шею, Дарий! Да на колени срамницу, лбом оземь! Воздастся же нынче по делам ее!

Обвились оковы, повисли послушно на запястьях и груди, как мельничьи жернова. Рука несмелая в плечо уперлась, к земле в старании пригибая. Ступня жесткая под колени пнула. Так и упала бы, склонилась перед отцом, если бы не руки добрые.

Подхватили, поставили да не отпустили. Голос знакомый теплотой окутал, ласковым маревом над головой поплыл:

— Святой отец, без надобности это. Ни к чему. Зверю лесному те цепи в усмирение, а ей на погибель. Уж и так намаялась сердешная в темнице сырой, часа своего ожидая. Дозволится ли увести ее, раз признал барон…

— Лёвушка! Лёвушка! — позвала тихо, плечом легонько в бессилии повела. Вздох нечаянный из самого сердца вышел: — Отпусти! Не могу руки твои на себе терпеть. Больно мне от них.

Не отпустил. Взгляд, не узнавая, по лицу прошелся, о губы царапнул. О-ох…

— Пожалуйста, милый, — взмолилась. — Христом Богом прошу. <

— Отойди, Левий! — словно в ответ на мою молитву подступил Паланий. Глянул на послушника исподлобья, к повиновению привычному призывая. Подолом нервно тряхнул. — Не время нынче милосердствовать, сын мой. Грех на ней, по то и страдает. А ты, — ожог меня злым взглядом, — на колени, бесстыжая! Ну! Подсоби, Дарий! — махнул прислужнику верному. — Разговор не окончен наш.

Едва руку ко мне поднял молочный с услужением торопливым, как зашипела на него:

— Вон, щенок! — и улыбнулась недобро, глядя на губы сникшие. — Прочь! Не за тем я здесь, чтоб на колени перед тобой падать, Паланий, — сказала в лицо отцу. Так сказала, что пламя в свечах, шипя да плюясь, в ответ словам испуганно дрогнуло. — Ночь знатная сегодня, полнолунная, канун дня Всех Святых. Странный час ты выбрал для суда над блудницей. Темный час. Надеешься, что получится у тебя, лиса хитрющего, погубить меня?

Опустились тени на лицо Палания, заплясали хищно в свете неровном факелов. Почудилось ли мне, или и вправду нехорошо отцу сделалось.

— Двадцать лет уж прошло, а не думал ты, пес неприкаянный, что доведется-таки нам с тобой свидеться. Об ответе и не помышлял. Девку блудливую для цели тайной своей искал? Ну так что ж, нашел. Только по плечу ли силушку меряешь? По вере ли? Может, скажешь барону плешивому, зачем мы здесь?

Ахнул беззвучно Паланий, рукою худою воздух хватил да зашипел в гневе низком ядовитой змеей: