Шрифт:
Владимир Дягилев
ВЕЧНОЕ ДЕРЕВО
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Степан Степанович Стрелков сидел у подернутого ледком окна и разглядывал свои руки, будто за сорок восемь лет жизни ему все некогда было рассмотреть их и только теперь выдалось свободное время.
Руки-тяжелые, с широкими запястьями, с негладкими ладонями, в мелких узловатых шрамах.
Он мог бы рассказать историю каждого шрама. Вот этот, между большим и указательным на левой, - память о задержанном нарушителе. Сбитый ноготь на среднем-"визитная карточка" рабочей молодости. Вся правая кисть шершавая, как терка,-пожизненная отметина Отечественной войны.
Много довелось испытать этим рукам, много переделать.
А теперь...
Степан Степанович вздохнул прерывисто и опустил руки на колени.
Стул скрипнул под ним, словно пожаловался.
Степан Степанович поднялся, не спеша сходил на кухню, принес молоток, гвозди и принялся прибивать ножку.
– Отец, что это такое?-услышал он голос жены и обернулся.
В дверях стояла Нина Владимировна - румяная с морозца.
Степан Степанович впервые заметил, что жена подкрашивает губы, и почему-то это открытие было неприятно ему.
– Делать тебе нечего,-сказала Нина Владимировна.
Она сказала это просто, не желая обидеть, но ее слова неожиданно задели его.
– Верно. Нечего, - подтвердил он.
Нина Владимировна не поддержала разговора, а подойдя к нему близко, так что он увидел свое отражение в ее зрачках,сказала:
– Ты вот что, отец, на Журку обрати внимание. На носу выпускные экзамены, а он знай своим баскетболом занимается. Надо в институт готовиться.
– Непременно в институт?-спросил он, не потому что не хотел, чтобы сын учился дальше, а просто просьба была непривычной. Всю жизнь жена занималась воспитанием детей, а он-военной службой. Они старались честно выполнять каждый свое дело. И то, что жена вдруг нарушила это установленное правило, удивило его.
– А что же, он неучем оставаться должен?
– вспылила Нина Владимировна.
– Да, начинали мы не очень грамотными, но Советскую власть создали, и теперь у нас учатся...-возразил Степан Степанович тем твердым голосом, который появлялся у него в минуты волнения.
– Не надо политбесед,-перебила Нина Владимировна.
– Лучше съезди к Сидору Митрофановичу, он, ка"
жется. Текстильным командует.
– Какое отношение к Виктору имеет Текстильный?
– Не спорь. Мы с тобой не герои пьесы.
Степан Степанович и сам не любил пререканий.
– Решим так,-сказал он.-Куда захочет-туда и пойдет. Сумеет-пусть поступает. Нянькой не буду.
Я, слава богу, без нянек вырос.
Скобочки густых бровей Нины Владимировны полезли кверху.
– Вырос! .. Теперь не то время. Сейчас диплом нужен.
– Диплом не щиток-им от жизни не прикроешься.
Нина Владимировна стала спорить и горячиться. Но Степан Степанович, не проронив больше ни слова, надел шинель с темными полосками на месте погон, каракулевую папаху и-вышел на улицу.
Очутившись во дворе, Степан Степанович тотчас ощутил на лице острый порыв ветра.
Сморгнув слезу, он заспешил за угол, на солнечную сторону дома. Здесь было тепло, слегка припекало.
С крыш падала капель.
Он сел на стоявшую возле дома узкую, припадающую на одну ножку скамейку и стал думать о только что происшедшем разговоре с женой.
Жена намекнула ему, что он неуч. И это оскорбило Степана Степановича. Уже много лет не слушал он от нее этого грубого слова. Когда-то, в первые годы их совместной жизни, когда он был еще молоденьким щеголеватым лейтенантом, Нина в минуту запальчивости назвала его неучем. Она кичилась своим воспитанием, образованием и хорошим голосом.
Потом это прошло. После войны он Ни разу не слышал от нее грубого слова.
Вернувшись с фронта подполковником, Степан Степанович получил генеральскую должность. Его ценили в соединении. Офицеры часто обращались за советом, любили бывать ^него дома. И Нина Владимировна охотно и приветливо принимала их. Ей приятно было видеть внимание и уважение, которое оказывали ее мужу, а это значит и ей. Она свыклась с этим и никогда уже больше не произносила обидного слова "неуч".
И вдруг сегодня он снова услышал это слово.
"Конечно, кто я теперь-отставник",-подумал Степан Степанович.
Послышалось громкое похрустывапие. К нему подходил твердым, крупным шагом рослый и широкий в плечах полковник в отставке Куницын.
Куницын был старым товарищем Степана Степановича еще по училищу. Они и раньше встречались, и каждый раз радовались, увидев друг друга, вспоминали однокашников, дружков своих. Для них, для их памяти все они, невзирая на возраст, положение и звание, всегда оставались такими же жизнерадостными, подтянутыми и веселыми, какими запомнились с юных лет, с училища.
Вот и сейчас, глядя на Куницыпа-теперь просто соседа по дому,-Степан Степанович вспомнил его молодым, ладным, рослым пареньком, стоящим в их роте правофланговым (сам Степан Степанович стоял девятнадцатым). Куницын единственный курсант в училище носил черные усики-стрелки. Над этими усиками любили подтрунивать товарищи, но Куницын стойко выдерживал все насмешки, усов не сбривал. В годы войны "стрелки" превратились сначала в "штычки", потом стали пышными, длинными, чуть не до ушей. А сейчас усы обвисли, поседели, но все равно придавали Куницыну бравый вид.
– Вижу, сидишь, как подсадная утка. Думаю - пойду пристроюсь, - сказал Куницын басом и, подавая Степану Степановичу мясистую руку, ни с того ни с сего захохотал, будто закашлялся.
Они пошли вдоль дома.
Под солнцем блестел ледок, словно по двору было насыпано битое стекло.
– Ну как, привыкаешь?-спросил Куницын, приняв молчаливость Степана Степановича за тоску по службе.-Я, брат, первый год места себе не находил.
– Работу искать надо,-сказал Степан Степанович.
– Ну скажи, все то же,- прогудел Куницын.-И я поначалу рвался, да не так-то это просто. Никуда мы с тобой, старые моржи, не годимся, никому мы не нужны.