Сияла ночь, тонул увядший садв мерцающих прозрачноструйных дымах,эллизиум аллей неисчислимыхпросвечивал сквозь кружево аркад.Я долго шел вдоль стриженых оград,тревожа сон цветов моих любимых…Вот и бассейн: на водах недвижимыхзастыли лебеди у балюстрад.Как в зеркале, садовая руинаи буксы четко отразились в нем,шиповником заросшая куртина,скамья и статуи богинь кругом.Из пасти у чугунного дельфинаструя, искрясь, бежала в водоёмы
III. «Я наклонил лицо над водоёмом…»
Я наклонил лицо над водоёмом,в мои глаза взглянула глубинапрохладных вод. Огромная лунаплыла внизу на небе незнакомом.О, как влекла зеркальная странав немую глубь, к незнаемым истомам,туда, туда, где отдаваясь дрёмам,волшебствовала фея Тишина.И по тропам ее державы фейнойя уходил из сумрака аллей,прислушиваясь к ней благоговейно,и все таинственней сливались с нейструи журчащие и мгла тенейи блеск луны на мраморе бассейна…
Прага, 1922
Призраки («Бойся призраков — не тех, не тех…»)
З. Н. Гиппиус
Бойся призраков — не тех, не техблудных духов преисподней,искупающих великий грехв вечности Господней.Берегись других теней, тенейиз страны когда-то милой,сердцу, не забывшему о ней,тени скажут: было.В час раскаянной тоски, тоскисуженой тебе судьбою,двинутся туманные полки,уведут с собою.В омуты свои — назад, назадпуть душе они укажут,мертвою водою окропят,саванами свяжут.Бойся памяти больной, больнойгрусти о давно любимом,о любви развеянной давнона могилах — дымом.
Париж, 1926
Отчий дом («Я вернулся в отчий дом…»)
Я вернулся в отчий дом,о минувшем не жалея, —стынет под косым дождемвырубленная аллея.Жду, переступив порог:не узнать сеней знакомых,продырявлен потолок,пахнет завалью в хоромах.В комнату к себе, скорей!Жалко скрипнули ступени,притаилась у дверейжуть постылых привидений.Точно пугала, крестытруб чугунных — в окна с крыши.Никого! Из пустотыписк голодной мыши.
Париж, 1938
Тень («Ты приходишь усталой тенью…»)
Ты приходишь усталой тенью,посылает тебя могила,отдана моему томленью,Застываешь в дверях уныло.Ты бледнее теперь намного,и в глазах — синева тумана,у пробора над бровью строгойзапеклась небольшая рана.Ничего у меня не просишь,за вину не грозишь расплатой,только холод с собой приносишь,как дыханье страны заклятой.Только душу мою глубокопроникаешь пустынным взором, —безнадежностью веешь рока,леденишь неземным укором.Я поверить хочу в прощенье,Отче Наш бормочу святое,я не верю завету мщенья,вспоминая тебя живою.Но ты связана вышней силой,не вольна преступить запрета:возвращенная мне могилой,уходишь, не дав ответа.
Париж, 1940
Лик («Что говоришь, таинственный, о чем…»)
Памяти Иннокентия Анненского
Что говоришь, таинственный, о чемпророчишь ледяным молчаньем?И светишься каким лучом,каким обетованьем?Куда от нас восхитился твой дух,смежив тебе земные веки?Иль, как свеча, сгорел, потух,исчез совсем, вовеки?И если нет, все ли забыл он днесьо жизни — там, в селеньях рая?Иль помня все, что было здесь,лишь дремлет, вспоминая?Внимает ли, прощенный, небесам,дивясь цветам лугов надзвездных?Или возмездья ужас — там,в неосиянных безднах?
Прага, 1922
Кума («Как быть с тобой, убогая кликуша?..»)
Как быть с тобой, убогая кликуша?Все маешься и голосишь больней,час от часу взывают вопли глушеиз темноты и нищеты твоей.И то сказать, под кровлею дырявойтесна, грязна постылая изба,а ключ от двери со скобою ржавойкривой куме подкинула судьба.Но не зови ее… Мольбою тщетнойне досаждай до времени куме,найти не пробуй лазеи запретной,о воле заклятой не плачь во тьме.Брось, старая! Сиротскую наградуи ждать уж недолго. Кума придет, —обмоет, обрядит, зажжет лампадуи в дверь, на волю, не спросясь, толкнет.
Женева, 1939
Колыбельная («Спи, сынок! Земля заснула…»)
Моему сыну Ивану
Спи, сынок! Земля заснула,в небе звездном утонула,ветром ночи колыхнулозанавеси у окна.Баю-бай! Не бойся ночи,тайну райскую пророчит,рассказать о смерти хочетбесконечность-тишина.Спи, сынок, пока несмелонад твоею зыбкой белой,головою поседелойнаклоняясь, бормочу.Рано ль, поздно ль — не минует,сон последний поцелует,ветер вечности задуетчудотворную свечу.Спи, мой первенец любимый!Снами вышними хранимы,ласковые херувимышепчут песню… Не тебе льТолько Бог про это знает,Он один не отдыхает,над пучиною качаетогненную колыбель.Спи, сынок! Земля заснула,в небе звездном утонула,привиденьями дохнулабесконечность-тишина.Спи! Все — сон: людская злоба,ад и рай за гранью гроба,и с тобой мы оба, оба —только тени, тени сна.
Симеиз, 1918
Рождество («Звезда над стогнами Вифлеема…»)
Памяти Владислава Ходасевича
Звезда над стогнамиВифлеема,Неизреченный сияет свет.У яслей Господавместе все мы,и только сон —две тысячи лет.Ах, разве не мыс дарами Богутропою звезднойв пустыне шли?Не нам ли Онуказал дорогув вертеп убогийдревней земли?Волхвы таинственнойНиневиии пастухибиблейских долин,мы предстоялиДеве Мари,когда родилсяпредвечный Сын.У яслей Господавместе все мы —слепые искрыЕго огня.Звезда над стогнамиВифлеема, обетованьеБожьего дня.
Париж, 1927
Восьмистишия
1. «Слова, слова… Но ни одно…»
Слова, слова… Но ни одноизлиться сердцу не поможет.Признаний, звуков — так полно,что ничего сказать не может.И душно, как перед грозой,но вдохновенье все безмолвней, —томит и жжет звенящей мглой:из этой мглы ни слезь, ни молний.