Чтение онлайн

А я шел и с неприязнью к себе думал, как надоело знать все заранее, понимать все, что происходит, и от окружающего ничего не ждать - ибо все уже известно.

У окошка администратора, поставив чемодан под постоянный плакатик "Мест нет", сутулился все тот же блондин, и было в его фигуре что-то, заставившее меня подойти - значит, он приезжий: какого же черта бежать в театр, не устроившись на ночлег!

– Но я специально прилетел, поймите, я не могу не быть сегодня в гостинице, - говорил блондин а окошко безнадежным просящим голосом, обрекающим его на верный неуспех у любых мелких служащих.
– Ну, пожалуйста, у вас же наверняка есть места по броне.

– Места по броне называются так, потому что уже забронированы, - опытно сказала железобетонная администраторша.

Не успев подумать о ненужности мне этого сраженного служебной логикой только что жизнерадостного, а теперь унылого блондина, я наклонился к окошку.

– У меня в номере есть диван, - сказал я.
– Не ночевать же человеку на улице.

– А вам лучше подняться наверх и прочесть правила распорядка, - готовно ответила администраторша.
– На диване не полагается.

– На ночь можно, - сказал я миролюбиво, но твердо.
– А завтра я уеду.

По инерции ответив, что нечего за нее распоряжаться, она улыбнулась блондину уже как постояльцу, а не назойливому просителю.

– Спасибо, - растроганно сказал блондин моей спине и через минуту догнал меня на этаже, невнятно произнося какие-то запыхавшиеся слова. У любого мелкого благородства есть оборотная сторона - самому себе становится приятно; должно быть, большинство добрых дел и совершается из этого побуждения. Я толкнул дверь номера.

Старик босиком сидел у стола и одобрительно молчал, а журналист одетый лежал на кровати и читал тонкий журнал, вслух ругая какого-то автора очень разными словами: "кретин" в этом букете было самым приличным. Увидев нас, он перекрыл густой поток существительных.

– Как провели время?
– интеллигентно спросил бакенщик.

Журналист не мог упустить такой возможности.

– Время не проведешь, - радостно сказал он.

Сейчас мне тоже хотелось поговорить.

– А ругать статьи коллег - профессиональное развлечение?
– спросил я, снимая пиджак. Блондин, молча подпиравший шкаф, вдруг бурно и настойчиво вмешался:

– Вы журналист?!
– с пафосом спросил он.
– Вы сегодня могли бы очень помочь человеку!

– Я даже друзьям не всегда могу помочь, - приветливо отозвался журналист, еще не остывший от статьи.

Блондин чуть оторопел и сразу ушел в защиту.

– У много путешествующих много знакомых, но мало друзей, наставительно произнес он.

– Экспромт или цитата?
– лениво, но заинтересованно спросил журналист и приподнялся, опершись на локоть.

Блондин явно заводил знакомство. Он перестал сутулиться и, кажется, стал чуть толще.

– Это Сенека, - высокомерно сказал он.
– Слыхали о таком?

– Где уж нам, - податливо отказалась скромная пресса.
– Нас времена пожара Рима не волнуют, мы про отвагу на пожаре вчера в Марьиной Роще.

– Нет, серьезно, - обманутый миролюбием его тона, блондин соглашался на ничью.
– Вы сейчас чем-нибудь заняты?

– Вырабатываю мировоззрение, - устало сказал журналист и откинулся на подушку.
– Друзья говорят, у меня мировоззрения нет. А без него писать все равно, что крутить фильм через объектив из осколков. Вот я и работаю над собой...
– Он прищурился на блондина и добавил: - В этом направлении.

Вошла горничная с бельем и, как флаг, взметнула над диваном простыню. Журналист повернул голову.

– Томочка, - сказал он ласково, - у вас мировоззрение есть?

Пухлая Томочка, не прекращая взбивать подушку, польщенно хмыкнула:

– Что я - кассирша, что ли?

Блондин, вторично сраженный за последние полчаса, посмотрел на журналиста преданными глазами.

– Какие вы все уверенные, - сказал он.

– Не обобщай и не обобщен будешь, - победительно сказал тридцатилетний газетный волк.

Я вышел в коридор - полутемный, но с коврами, и сел в продавленное кресло. Странная штука - когда-то приучить и теперь постоянно чувствовать себя в этой жизни сторонним наблюдателем, очевидцем, по необходимости статистом, но никогда не более. А сигарета кончилась, и тлеющий огонь уже раздирал стружки табака у самых пальцев. На этаже перестали хлопать двери, кто-то кинул телефонную трубку, и из соседнего номера прорезался портвейный диалог двух зеленых колосящихся мужчин.

– Я ей прямо заявил - да или нет, а она смеется.

– Приготовишка!
– сказал второй.

Хоть эти не обманули моих ожиданий.

Когда я вернулся в номер, журналист сидел на кровати, надевая туфли, и был весь внимание. Блондин спешил, глотая куски слов:

– А у многих записано такое, что они с удовольствием бы отказались...

Он знакомо улыбнулся мне и сказал:

– Я работаю в институте нервной патологии. Если вы не возражаете...

– Нет, нет, - перебил журналист, - никто не возражает.
– Что-то напористое появилось в нем мгновенно, без всякого перехода от иронической отдохновенной расслабленности десять минут назад.

Я пожал плечами, а журналист уже бросил: "Идемте", и блондин, еще раз улыбнувшись мне, покорно вышел следом.

Старик, зараженный их непонятной горячкой, натягивал сапоги и сопел. Я постоял, закурил, невидяще глядя в окно, и, не раздеваясь, прилег на кровать. Сигарета показалась мне очень вкусной. Надо было всю выкурить ее лежа, подумал я.

С полчаса я пролежал в полусне, думая о проектном бюро, куда мне завтра предстояло вернуться, о своих ненужных приятелях, о пожилом сотруднике с нарукавниками - он сидел за соседним столом, и у него была папка переписки с красной карандашной надписью "К ответу!", а то место, где спина теряет свое название, гораздо шире и подвижнее, чем плечи; и о душном коридоре, где все с утра до вечера с отвращением, через силу курили и где дымились, не рождая огня, служебные микрострасти.