Ватерлоо Шарпа
Шрифт:
А Гвардия, непобедимые бессмертные солдаты Императора, ощущали сладкий вкус победы.
— Vive I’Empereur!
— Мэйтланд! Пришло ваше время! — герцог расположился посреди уцелевших солдат Британской гвардейской пехоты, противостоящий большей из двух французских колонн. Веллингтон, начавший свой путь командиром батальона, не мог удержаться от искушения лично отдать приказ: — Гвардейцы, встать!
Французам показалось, что возникшие из грязи «красномундирники» могли быть только ожившими трупами. Перед самой крупной французской колонной вырос вдруг барьер, и она инстинктивно остановилась. Мгновение назад гребень казался пустым, и тут вдруг враги возникли словно из-под земли.
— Вперед! — заревели французские офицеры, а задние шеренги колонны стали подаваться вперед, образовывая линию для ведения огня, который сотрет в порошок горстку безумцев, осмелившимся противостать им.
— Готовсь! — много лет минуло с тех пор, как герцог сам водил батальон в бой, но не утратил своих навыков, и выбрал момент просто идеально.
Английские мушкеты взлетели вверх, и у приближающихся французов возникло ощущение, что «красномундирники» одновременно сделали четверть оборота вправо. Герцог мрачно посмотрел, выждал еще секунду, потом скомандовал:
— Огонь!
Британские мушкеты выпалили. С расстояния в пятьдесят шагов промахнуться было невозможно, и первые шеренги французов разразились стонами и воплями. Убитые валились кучами, создавая перед наступающими барьер из крови и тел.
Новые выстрелы мушкетов выплевывали пламя и дым, наполняя гребень холма звуками пехотных залпов. Батальоны, стоящие на флангах у гвардейцев Мэйтланда, подались вперед, навстречу разворачивающимся французам. Пятьдесят второй, закаленный в испанских боях батальон, вышел из линии, чтобы зайти избиваемым французам с фланга. Солдаты косили врага хладнокровными точными залпами. Ничто не помешало пятнадцати тысячам французов пересечь долину, и только горстка людей во главе колонны оказалась под сосредоточенным огнем одетых в красное батальонов. Снова колонна сошлась с линией, и линия обрушила на голову колонны ливень пуль. Задние фланги колонны пытались развернуться, но безуспешно: безжалостный огонь мушкетов заставлял их податься назад.
Императорская Гвардия не могла ни продвинуться, ни развернуться в линию, она могла только стоять под иссекающим ее фронт и фланги огнем. Французские офицеры выкрикивали команду идти вперед, но живым мешали мертвые, под смертоносным ливнем пуль все новые передние шеренги делали все выше баррикаду тел. Мечта Императора начала таять.
Британские гвардейцы, стоящие напротив головы колонны, перезаряжали.
— Готовсь! Пли!
Гвардейцы обеих наций находились так близко друг к другу, что могли видеть агонию в глазах раненых, видеть отчаяние офицеров, теряющих честь, видеть как изо ртов стекает табачная жвачка, а может быть кровь, видеть, как мужество сменяется страхом. Непобедимые, бессмертные императорские гвардейцы начинали сдавать, пятится, хотя бесшабашные палочки мальчишек-барабанщиков продолжали гнать их вперед.
— Готовсь! — голос английского офицера звучал холодно и с издевкой. — Пли!
Сухой треск батальонного залпа разорвал воздух, наполнив его мушкетными пулями, летящими сквозь клубы дыма. Британские гвардейцы остановили продвижение французов, а тем временем Пятьдесят второй сблизился с флангом колонны, сея на нем смерть безжалостным и точным огнем. Часы тренировки выливались теперь в смерть французской колонны: утомительные часы заряжания, шомполования и огня, и так до тех пор, пока пехотинец, даже растолканный с похмелья, не ошибется ни в одном движении. Теперь закопченные лица солдат морщились, когда обитый медью приклад отдавал в ноющее плечо. Да, они были грязной пеной земли, но именно они превращали в кровавое месиво хваленых любимцев императора.
— Пришло ваше время! — вознесся над шумом голос герцога. — Примкнуть штыки!
Императорская Гвардия была остановлена. Теперь ей пора учиться терпеть поражения. Веллингтон посмотрел налево, и понял, что сам потерпел поражение.
Остатки британской легкой кавалерии вытянулись в линию ярдах в ста позади бригады Холкетта. Они стояли здесь на случай катастрофы. Части конников предстояло препроводить в безопасное место знамена разбитой армии, другая часть должна была прикрыть отступление пехотинцев с помощью последней самоубийственной атаки.
И атака эта казалась неизбежной, ибо кавалеристы видели, как батальоны Холкетта пятятся все ближе к ним. А за этими полуразбитыми войсками, темнея на фоне гребня, из дымной мглы вырисовывалась колонна французской пехоты. На правом фланге британская Гвардия стояла незыблемо и поливала мушкетным огнем другую колонну французов, но здесь, ближе к центру английской линии, «красномундирники» отступали, а солдаты Императора безудержно шли вперед.
— Остановите их! — заорал кавалерийский полковник. Он имел в виду не французов, а британскую пехоту.
Сабли выскользнули из ножен, конные двинулись вперед, чтобы заставить свою пехоту остановиться.
«Красномундирники» пятились. Раненые умоляли товарищей не бросать их. Кое-кто из офицеров и солдат пытался прекратить распространение паники, но батальоны были обезглавлены, они понимали, что битва проиграна — раз их знамена увезены в тыл, — и видели, что длинные штыки французов вот-вот дотянутся до них. Личные волонтеры Принца Уэльского оглядывались назад, ожидая приказов, но видели только своего перепуганного и полуослепшего полковника, скачущего назад. За полковником виднелась кавалерия. «Красномундирники» поглядывали налево, где свободное пространство рождало надежду на успех бегства. Они перестали быть солдатами, они превратились в толпу, готовую вот-вот обратиться в паническое бегство. И тут, покрывая шум барабанов, стук копыт, треск залпов британских гвардейцев и крики французов, восхваляющих своего Императора, над полем боя разнесся могучий голос.
— Южный Эссекский! Стой! — голос проникал повсюду, распространяясь между залитой кровью землей и дымной пеленой. — Сержант Харпер!
— Сэр! — донесся с тыла батальона голос Харпера.
— Убивать всякого, кто сделает еще хоть шаг назад, не исключая офицеров!
— Есть, сэр! — ярость, слышавшаяся в голосе Харпера звучала обещанием, что он действительно готов прикончить любого, кто посмеет отступать.
Шарп стоял перед батальоном, развернувшись спиной к французской колонне. Его лошадь, на которой ездил д’Аламбор, держал под уздцы сержант из гренадерской роты. Шарп подозревал, что парень готов вскочить в седло и дать деру, тот смотрел на него со страхом и неудовольствием.
— Веди лошадь сюда! — скомандовал ему Шарп, но без злости, ровным голосом, как будто сзади на расстоянии пистолетного выстрела не было никакой чертовски огромной колонны победоносных французов, готовой перевалить через гребень.
— Веди лошадь сюда! Живо! — Шарп хотел забраться на лошадь, чтобы все солдаты батальона видели его. У этих ребят не было больше знамен, у них осталось слишком мало офицеров, так что им надо было видеть того, кто в состоянии повести их, кто осмеливается не бояться этой страшной, грохочущей барабанами тучи, подошедшей так близко.