Чтение онлайн

Баба Лиза срисовывает мне собачку из «Золотой книги сказок» Божены Немцовой.

— Не называй меня, пожалуйста, бабушкой. Особенно при дяде Арчиле, ладно?

— А почему? — мне вдруг становится обидно. — Ты же моя бабушка! Да? Моя?

— Ну, конечно, твоя, — улыбается баба Лиза. — Вот посмотри на меня.

— Я смотрю.

— Ну, что ты видишь?

— Я тебя вижу.

— А бабушку? Ты бабушку видишь? — волнуется бабушка.

И тут до меня доходит! Бабушки ведь какие? Седые и в платочках. В лучшем случае в огромных мохеровых шапках, и пахнет от них котами или пирогами с капустой. А от бабушки пахнет французскими духами, и ещё она носит длинный рыжий кудрявый искусственный хвост на голове. Это когда без шляпы.

— Нет, — говорю, — никакой бабушки здесь нет.

— Вот видишь! — радуется бабушка.

— А как тебя тогда называть?

— Давай просто Лизой.

— Но ты же мне всё-таки бабушка, — нервничаю я. — Про бабушек так ведь не говорят.

— А мы будем, ладно?

— Ладно. Только ты меня тоже Валей не называй.

— Хорошо. Давай я буду звать тебя котиком Тарасиком.

— Меня уже так папа называет.

— Нуууу… — тянет Лиза, — давай тогда Собачкиным. Хочешь?

— Зачем ты так сказала? Что папа умер?

— Потому что это правда. — Мама режет на кусочки морковь для жаркого: ток-ток-ток-ток по доске.

— Мама! Как ты так можешь? Он ведь живой.

— Он нас бросил, а это хуже, чем если бы он на самом деле умер.

Мама разрезает не морковь, а кухонное пространство. В одном кусочке я, в другом — она со своим острым ножом.

— Кому хуже? Тебе? — я вдруг начинаю злиться. — Меня же в школе сироткой дразнили! Мне же сны снились! Я же всё время думала, что у меня папы нет!

— А у тебя его и нет, — спокойненько так отвечает мама. — Он предал тебя. Он женился на другой женщине. Ты ему не нужна, понятно?

— Нужна! Он мне сам сказал. Это ты ему не нужна!

— Не ори, хозяйка услышит. — Мама невозмутимо вываливает свою дурацкую морковь в сковородку.

— Да мне по фиг!

— Выбирай выражения! Сказал он ей! Он тебе сейчас и не такого наговорит. Очнулся через восемь лет, говорун.

— Папа меня искал! Он же писал мне! Почему ты мне его письма не показывала?

— Не показывала для твоего же блага.

— Ты врёшь! Всё врёшь! И всё время врала!

— Успокойся, сказала. Лучше послушай меня, — говорит мама ледяным тоном и включает газ под сковородкой. — Твой отец — подлый человек. Ты не знаешь и половины того, что… — она вдруг замолкает.

— Чего?

— Неважно… Дочка… — Мама вдруг вся как-то обмякает и опускается на табурет.

Мне становится страшно. Ей что, плохо?

Я привыкла, что мама всегда одинаковая — строгая и… Да, чёрствая, как позапозавчерашний батон. Как будто её, как Железного дровосека, сделали из железа, а внутрь положили только строгость и чёрствость. И больше ничего.

— Я тебе не сказала правды тогда, — говорит мама с табурета, — но я сделала это ради тебя. Я хотела, чтобы ты помнила папу хорошим. Чтобы тебя вся эта грязь не касалась… В той ситуации это было самое лучшее, что я могла для тебя… для нас с тобой сделать. — Мама подходит к окну и смотрит во двор, как будто кого-то ждёт. — Я, наверное, виновата перед тобой.

Во дворе между пальмами кто-то натянул верёвку с мокрым бельём. С семейными трусами и майками. А на скамейках сидят старушки и кричат своим внукам, чтобы они не хватали Степана за лапы. Но внуки всё равно хватают этого Степана.

— Прости.

Я подхожу к маме — у неё уставшее белое лицо без косметики, и она похожа на медузу, которую вышвырнуло прибоем на берег.

— Обещай, что никогда больше меня не обманешь.

— Обещаю, — кивает мама.

Она никогда не пользуется косметикой. Только ночным кремом, который вкусно пахнет какими-то цветами. Так пахнет на лугу в километре от Фирсовки, когда июль и только что прошла гроза.

Мне хочется обнять маму, но вместо этого я говорю:

— Папа меня в гости позвал.

— Нет.

— Ну мама!

— Даже и не думай, — она моментально становится прежним чёрствым батоном.

— Но почему? — к горлу опять подкатывает злобный шарик. Я вскакиваю.

— Сиди, — командует мама. Иногда мне кажется, она путает меня с собачонкой. — Ты не будешь с ним общаться. Я запрещаю, понятно?

— Понятно.

— Мой руки, и будем ужинать.

— Не хочу, — говорю я и иду в комнату, но на пороге останавливаюсь. Дверь в комнату Глафиры Леопольдовны быстренько закрывается.