Чтение онлайн

– А что, мотивация не может существовать без крена в национализм?

– Коммунисты считали, что может. Кстати говоря, точно так же считали и в Российской империи, определяя этническую принадлежность человека не по крови, а по вероисповеданию. Есть взаимоисключающие теории этноса, но есть и историческая практика. Объединили фламандцев с французами в одно государство под названием Бельгия. Ну, и что, разве фламандцы и французы превратились в условных бельгийцев? Нет, остались собой, хотя живут в одной стране. Пока. А чехи и словаки уже разошлись.

– Но на Украине националистическая мотивация, как показывают события, даёт противоположный эффект, фактически раскалывая страну.

– Тут имеет место скорее межцивилизационный конфликт. Лев Гумилёв, один из основоположников науки об этногенезе, считал белорусов, украинцев и великороссов единым народом, называя его восточнославянским супер-этносом. Интересно, что казанских татар он тоже включал в этот самый восточнославянский суперэтнос. Спорно, а тем не менее. Однако западных украинцев он относил к западноевропейскому суперэтносу. На территории во многом искусственно, административно образованной нынешней Украины сошлись именно две цивилизации, у которых совершенно разные ценностные ориентиры, менталитет, разная история, разные герои. Чтобы срослось, нужны десятилетия, терпение и терпимость, но всё равно без гарантий. А нынешняя львовско-киевская элита капризна, как диатезный ребёнок, который никак не может собрать игрушечную железную дорогу, подаренную добрым дядей Сэмом.

– А вот сейчас борьба двух культур или двух цивилизаций, как вы говорите, это тоже происки проклятого ЦРУ?

– Знаете, один академик-паразитолог каждую лекцию начинал со слов: «Хотим мы того или не хотим, а черви в нас есть!» То же самое можно сказать о ЦРУ. Базы НАТО под Курском – золотой сон американских ястребов.

– А война двух культур – это надолго?

– Думаю, нет. Наши культуры так тесно связаны, переплетены, что пока не разорвать. К тому же, извините за прямоту, молодая украинская культура против зрелой русской – то же самое, что я, недужный, на ринге против Кличко.

– Юрий, вот все говорят, что присоединение Крыма к России стало и таким актом окончательной реабилитации патриотизма в нашей стране…

– Да, патриотом в России теперь быть можно, хотя сама необходимость реабилитации патриотизма говорит, о чудовищной степени разгрома нашей государственности в 1990-е, тогда «либеральная жандармерия» могла устроить писателю тёмную за «вредное» отчизнолюбие. Кстати, в 1994 году я опубликовал у вас в «Комсомольской правде» статью «Россия накануне патриотического бума». Мне звонили и спрашивали: «Юра, ты спятил?»

– То есть, публицист Юрий Поляков сейчас без работы, да?

– Почему? Теперь надо следить, чтобы патриотизм не приватизировали те, кто разбогател на разворовывании и разоружении страны под чужие гимны и общечеловеческие лозунги. Они очень постараются патриотизм оглупить и обезобразить, чтобы потом снова объявить его «последним прибежищем негодяя». Но надеюсь, этого не случится, и патриотизм окончательно станет нашей национальной идеей.

– Теперь понятно, почему Путин снова вернулся в Кремль, да? Чтобы всё-таки вот эту задачу по реабилитации патриотизма выполнить?

– Ну, я не знаю, возможно… Я не настолько посвящён в механизмы власти…

– Вы же часто бываете в Кремле…

– Бываю. И знаете, заметил, что, начиная с 2001 года, звёзды на башнях Кремля становятся всё ярче, а у орлов растут крылья…

– Юрий Михайлович, ваша повесть издана в 1998 году, сейчас, через 15 лет, появился фильм. Кажется, что многое вокруг изменилось, но всё-таки это кино рассказывает о наших современниках…

– В своё время повесть была воспринята как сверхсовременная. Много раз переиздавалась. И если её ставят через пятнадцать лет, это говорит о том, что она попала в разряд «долгоиграющих» книг. Сочиняя её в 1996—1997, я держал в качестве образца горьковского «Фому Гордеева». В сущности, мой Павел Шарманов и есть Фома Гордеев «лихих девяностых». При всём обилии фильмов про «бандитскую Россию», наше отечественное кино в том времени ещё не разобралось. Почему? Потому что, замышляя фильм, режиссёр должен читать настоящую современную отечественную литературу, а не продукцию «букервальда». Ещё желательно не думать при этом о «Золотом орле», «Кинотавре», а тем более – о «Нике». Восторг тусовки – серьёзное предостережение настоящему художнику.

– В плотном ряду поделок о «лихих девяностых» картина (как, разумеется, и повесть) «Небо падших» резко выделятся глубоким пониманием внутреннего драматизма, обречённости – осознаваемой или внезапной. Одна из глав называется «Гаврош капитализма», и внимательный читатель понимает отсылку к «Отверженным» Виктора Гюго. «Небо падших» – история большой любви, обложенной со всех сторон западнями и капканами, – держит зрителя в напряжении, и до самого финала непонятно, чем всё это закончится…

– Моей повести предпослан эпиграф из «Манон Леско». Писатель должен замахиваться на архетипы, иначе даже путного типажа не получится. Конечно, все тонкости, оттенки, «странности» любви, которые способна уловить проза, кинематограф редко способен передать. Кино грубее, но и влиятельнее. Хотя бывают исключения. Мне кажется, в «Небе падших» режиссёру и актёрам сплести это золотое кружево страсти отчасти удалось.

– Когда читатель, знакомый с литературным первоисточником, сравнивает своё представление с тем, что предлагают ему в экранизации, – это почти всегда неприятие. Работая над повестью, вы наверняка описывали совсем других людей. Как восприняли вы созданных вами героев в визуальном воплощении Кирилла Плетнёва, Александра Сирина, Анастасии Паниной и Екатерины Вилковой?

– Надо сказать, это вторая экранизация «Неба падших». Первую снял ещё в прошлом веке Константин Одегов, и называлась она «Игра на вылет». Там мне нравилась исполнительница роли Катерины, выпускница баталовского курса Юлия Рытикова. Но, кажется, потом она ушла из профессии. Исполнители в ленте, снятой Валентином Донсковым, мне нравятся. Кстати, со мной советовались. Когда смотрел фильм, сочувствовал им, как живым людям, хотя, как догадываетесь, знаю наизусть каждую реплику. Для меня такое сочувствие – главная примета творческой удачи. А каких людей видел перед собой, когда сочинял повесть, я уже не помню…