В пути, Случевский Константин Константинович

В пути

на обложку

Случевский Константин Константинович

Шрифт:

ЗА СЕВЕРНОЙ ДВИНОЮ

(На реке Тойме)

В лесах, замкнувшихся великим, мертвым кругом, В большой прогалине, и светлой, и живой, Расчищенной давно и топором, и плугом, Стою задумчивый над тихою рекой. Раскинуты вокруг но скатам гор селенья, На небе облака, что думы на челе, И сумрак двигает туманные виденья, И месяц светится в полупрозрачной мгле. Готовится заснуть спокойная долина; Кой-где окно избы мерцает огоньком, И церковь древняя, как облик исполина, Слоящийся туман пронзила шишаком. Еще поет рожок последний, замолкая. В ночи так ясен звук! Тут — люди говорят, Там — дальний перелив встревоженного лая, Повсюду — мягкий звон покоящихся стад. И Тойма тихая, чуть слышными струями, Блистая искрами серебряной волны, Свивает легкими, волшебными цепями С молчаньем вечера мои живые сны. Край без истории! Край мирного покоя, Живущий в веяньи родимой старины, В обычной ясности семейственного строя, В покорности детей и скромности жены. Открытый всем страстям суровой непогоды На мертвом холоде нетающих болот — Он жил без чаяний мятущейся свободы, Он не имел рабов, но и не знал господ… Под вечным бременем работы и терпенья, Прошел он день за днем далекие века, Не зная помыслов враждебного стремленья — Как ты, далекая, спокойная река!.. Но жизнь иных основ, упорно наступая, Раздвинувши леса, долину обнажит, — Создаст, как и везде, бытописанья края И пестрой новизной обильно подарит. Но будет ли тогда, как и теперь, возможно Над этой тихою неведомой рекой Пришельцу отдохнуть так сладко, нетревожно И так живительно усталою душой? И будут ли тогда счастливей люди эти, Что мирно спят теперь, хоть жизнь им не легка? Ночь! Стереги их сон! Покойтесь, божьи дети, Струись, баюкай их, счастливая река!

ХАНСКИЕ ЖЕНЫ

(Крым)

У старой мечети гробницы стоят, — Что сестры родные, столпились; Тут ханские жены рядами лежат И сном непробудным забылись… И кажется, точно ревнивая мать, Над ними природа хлопочет, — Какую-то думу с них хочет согнать, Прощенья от них себе хочет. Растит кипарисы — их сон сторожить, Плющом, что плащом, одевает, Велит соловьям здесь на родине быть, Медвяной росой окропляет. И времени много с тех пор протекло, Как ханское царство распалось! И кажется, все бы забыться могло, Всё… если бы все забывалось!.. Их хитростью брали, их силой влекли, Их стражам гаремов вручали И тешить властителей ханской земли, Ласкать, не любя, заставляли… И помнят могилы!.. Задумчив их вид… Великая месть не простится! Разрушила ханство, остатки крушит И спящим покойницам снится!

НА ГОРНОМ ЛЕДНИКЕ

В ясном небе поднимаются твердыни Льдом украшенных порфировых утесов; Прорезают недра голубой пустыни Острые углы, изломы их откосов. Утром прежде всех других они алеют И поздней других под вечер погасают, Никакие тени их покрыть не смеют, Над собою выше никого не знают. Разве туча даст порою им напиться И спешит пройти, разорванная, мимо… Пьют утесы смерть свою невозмутимо И не могут от нее отворотиться. Образ вечной смерти! Нет нигде другого, Чтобы выше поднялся над целым миром, И царил, одетый розовым порфиром, В бармах и в короне снега золотого!

НА ВЗМОРЬЕ

(В Нормандии)

На берегах Нормандии счастливой, Где стенами фалез земля окаймлена, Привольно людям, счастье не химера, Труд не гнетет и жизнь не голодна. Еще всесильны пестрые мадонны И, приношеньями обвешаны, глядят, И депутаты здешних мест в Париже На крайней правой исстари сидят. Еще живет старинная отвага И крепкая душа в нормандских рыбаках: Их мощный тип не может измениться, Он сохранен, он взрос в морских солях! Нейдет отсюда жить к американцам Избыток сил людских; есть место для гробов; Бессчетных фабрик пламенные печи Не мечут в ночь пунцовых языков. Меж темных рощ, над тучными холмами, Стада и табуны, и замки, и дворы; Из них, что день, развозятся повсюду И молоко, и масло, и сыры. Здесь, вдоль черты приливов и отливов, В волнах, играющих между прибрежных глыб, Роятся тьмы вертящихся креветок; Морской песок — и этот полон рыб. Повсюду, словно гроздья винограда, Лежат синеющие мули под водой, И всякой рыбою полны рыбачьи боты, Бегущие на утре дня домой, Пластом ракушки берег покрывают, И крабов маленьких веселые семьи, Заслышав шум, под камни убегают, Бочком ползут в пристанища свои; И всюду между них, спокойней чем другие, Отцы «отшельники» различных форм живут: То рачки умные, засевшие в скорлупки Погибших братьев, в даровой приют. Лежит «отшельник», счастлив и беспечен, Лежит в песке и преспокойно ждет, — Квартирою дешевой обеспечен, А кушанье доставит море в рот. Свой вкусный хвостик глубоко запрятав, Таращит этот рак проворные клешни… То дармоеды, феодалы моря, Невозмутимей всех других они!..

1 2