В плавнях
Шрифт:
– К сожалению, нет, - сказала женщина.
– Ведь у него нет подобного устройства. Как же он вас услышит?
– Но у него наверняка есть телефон.
– К сожалению, - повторила женщина, - телефон и устройство, которое вы видите перед собой, работают на основе совершенно различных принципов.
– Но вам обязательно, обязательно надо объединиться с победившим пролетариатом, - сказал он серьезно.
– Поддержать его. А что вы зеленые, пускай это вас не смущает. Для пролетарского сознания люди с другим цветом кожи - братья.
– Мы обсудим это, товарищ Никодим, - ответила зеленая женщина.- Такие вопросы с кондачка не решаются.
– Да, - сказал он, - да, конечно.
– А пока, если хотите, можем подлечить вашу революционную рану. Вы же доверяете нам, товарищ Никодим?
У нее голос был суше и строже, чем в начале разговора, зеленые волосы сами собой свились в пучок, и теперь она очень напомнила Никодиму знакомую курсистку Бэллу. Бэлла ему очень нравилась, не так, как Янка, по-другому, с ней хотелось бок о бок стоять на баррикадах и умереть за правое дело.
– Да, - сказал он и облизнул сухие губы, - конечно. Действуйте, товарищ марсианка.
Вошла еще одна женщина, тоже зеленая, и стала в дверях, и по тому, как резко обрисовалась в дверном проеме ее фигура, он понял, что уже наступило утро. У второй зеленой женщины в руках была миска с водой, и эта вода бурлила сама по себе. Ловкими зелеными пальцами она размотала повязку на плече Никодима. Вода была не совсем вода, она пахла резко и остро, и женщина, улыбаясь ему добрыми и печальными серебряными глазами, промыла рану чистой холстиной. Он на миг ощутил резкое головокружение и странное жжение в плече, а потом увидел, как рану затягивает чистая розовая кожа.
Потом вторая марсианка вышла, а вместе с ней вышла и Янка, так тихо и незаметно, что он даже и не вспомнил, когда она встала из-за стола.
– Ваша наука далеко ушла вперед, - похвалил он оставшуюся женщину.
– Вы можете очень помочь нашим товарищам. У нас сейчас очень плохо с медициной. Тиф, ранения… Наши товарищи врачи делают все возможное…
– Надо посоветоваться, - сухо сказала женщина, - обсудить.
– Да, конечно.
– Он на миг задумался, что-то тревожило его, как соринка в глазу.
– А где же ваши мужчины?
– Ушли на войну, - сказала она печально. Облик ее опять изменился, и она сделалась девушкой, печальной и грустной.
– Давно?
– Очень давно.
– Еще на Марсе?
– Нет, - покачала головой она, - совсем в другом месте.
– И как же вы справляетесь, одни?
– Нам помогают, - сказала она.
– Делятся с нами едой. Предметами первой необходимости. Бывают, конечно, и трудности. Особенно в холодные зимы, когда днем темно, как ночью, и река замерзает… Тогда по льду сюда пробираются псоглавцы, а от них очень трудно отбиться.
– Кто?
– Он недоуменно поглядел на нее.
– Ох!
– Она прикрыла рот зеленой рукой.
– Я что-то не то сказала. Извините.
– Ничего, товарищ марсианка. Я же понимаю. Вы просто еще не очень хорошо овладели нашим языком.
– Да, - кивнула она, - в этом-то все и дело. Вот если бы вы, товарищ Никодим…
– Да?
– …Задержались на недельку и рассказали бы нам о международной обстановке. Мы были бы вам очень благодарны. И о революционном моменте. Вы ведь наверняка подкованы в этом вопросе?
– Да!
– сказал он.
– Да! Я, вы знаете, я работал в подпольной типографии. Набирал революционную газету “Правда”, “Манифест Коммунистической партии” товарищей Маркса и Энгельса. Я посещал марксистский кружок.
– Вот и хорошо, - доброжелательно сказала она.
– А то мы, кажется, товарищ Никодим, тут немного отстали от жизни. А вы заодно восстановили бы свои силы. У нас тут тихо. Спокойно.
Ему вдруг стало очень тепло и сонно, это, наверное, оттого, что заживает рана, подумал он, хорошо, когда рука больше не болит. Он знал, что пулю, разворотившую ему плечо, так и не удалось вынуть, и она осталась там, в кости, и теперь таким же шестым чувством знал, что больше там ее нет. Какая замечательная, прекрасная идея. Ведь они на своем Марсе наверняка не изобрели марксистско-ленинского учения, иначе Марс сейчас был бы цветущим, прекрасным, зеленым миром и на нем бы росли яблони.
– А где Янка?
– спросил он не столько по побуждению видеть ее, сколько потому, что не мог не спросить.
– Товарищ Янка прибудет позже, - сказала женщина, и это было очень просто и понятно: конечно же, товарищ Янка прибудет позже, и тогда он познакомит ее с революционным учением товарища Маркса. Удивительно, почему он раньше этого не сделал…
– А вы покажете мне товарища Ленина?
– спросил он сонно.
– Вот ты, Янка, всегда так, - укорял батя, - как вобьешь что-то себе в голову…
Но Янке видно было, что он на нее не сердится, а, наоборот, скорее гордится упрямством дочки.
– Высадила бы его, да и домой… Вон сколько времени потеряла.
– Хотела как лучше, - сказала Янка, накидывая на плечи кожушок и подворачивая косу в тяжелый узел.
– Чтобы не забоялся он.
– Такой забоится…
– Не скажи, батя, вон русалка когда играла, ну та, что у третьей верши обычно плещется, он аж позеленел весь.
– А ты ее, заразу, веслом, - посоветовал батя.
– Ну, так ты ж учил… Я ее по рукам, по рукам…
Сметанные стога заносил мелкий серый снег, и все вокруг было серое и рыжее, и Янка почувствовала, как наваливается на нее неодолимый сон.
– Мама уже спит, - сказал отец, кивнув на старую, скрипучую вербу с огромным дуплом, возвышающуюся на заднем дворе.
– Да и нам пора. Я, вон, тебя дождаться хотел, аж пальцами веки держу…
– Ага, - согласилась Янка.
– Звыняй, батя… Ты вот мне скажи… Мы стараемся, чтобы как люди, чтобы как отец Йожка учил, чтобы добро к ближнему и милосердие… А они почему не стараются? Что ж они так, друг друга?