В мутной воде
Шрифт:
– Сейчас принесли телеграмму, - тихо проговорила Елена, подавая телеграмму.
– Телеграмму!
Борский вдруг изменился в лице. Он почти вырвал из рук жены телеграмму и стал читать.
Елена не спускала с него глаз. Она увидала, как побледнело его лицо и не то испуг, не то страдание исказило его черты.
– Когда ее принесли?
– Минут пять тому назад!
– Пять минут?
– машинально повторил он, хватаясь за спинку кресла.
У него кружилась голова. На лбу показались крупные капли пота. Он едва стоял на ногах.
Елена быстро налила стакан воды и, подавая ему, испуганно заметила:
– Выпей... Успокойся, ради бога... Что с тобой!.. Я сейчас съезжу за доктором!
Он только отрицательно покачал головой, но не сказал ни слова. Он глядел на Елену растерянным взглядом и крепко держал ее за руку.
– Выпей же соду... Выпей скорей!..
Борский с жадностью выпил воду, опустился в кресло и через несколько секунд заметил, стараясь улыбнуться:
– Я напугал тебя, Елена?.. У меня за последние дни нервы совсем расстроены... Мне надо совсем успокоиться! Всякое известие волнует меня... Вот хоть бы эта... эта телеграмма! В ней ничего особенного нет... Право, ничего!.. А ты испугалась... Вон какая стала бледная... Извещают, что завод не действует... Это надо было ждать!
– Прости мне за непрошеный совет. Оставь ты на время дела, Basile... Отдохни!
– Я их скоро оставлю... Еще не сейчас... теперь еще невозможно...
– Будто невозможно?.. Ведь если б даже дела твои и расстроились, неужели они стоят таких мучений?.. Послушай, Basile... Ведь не для меня же ты хлопочешь. Ты знаешь, я не привыкла к той роскоши, которою ты окружил меня... И если бы ты захотел, мы могли бы жить...
Она остановилась. Борский смотрел на нее пристальным взглядом, и горькая усмешка скользнула по его губам.
– Ты говоришь "мы", а следовало бы говорить про одного меня... Ведь есть, Елена, граница и твоему самоотвержению... не правда ли?..
Елена молчала.
– Я слишком далеко зашел, Елена, чтоб остановиться. И если бы хотел, то не мог бы... Ты этого не понимаешь! Ты не видала азартных игроков, которые ставят на карту все, и, когда проигрывают...
Он грустно усмехнулся.
– Но у меня еще есть исход... самый верный!
– проговорил он как-то загадочно.
– А теперь, Елена, надо ехать в город!
Он взглянул на часы.
– Поезд идет через четверть часа, и мне надо торопиться.
Они спустились вниз.
Он протянул руку, нежно заглянул Елене в глаза, прикоснулся холодными губами к ее лбу и вышел в сад.
– Я провожу тебя!..
– нерешительно заметила Елена.
– Нет, не беспокойся...
Борский послал ей приветствие рукой и твердыми шагами пошел к вокзалу.
Елена еще долго глядела ему вслед, потом тихо вернулась в комнаты и долго ходила взад и вперед.
– О господи, какая мука!
– шептала она в бессильном отчаянии.
Она жалела мужа, и в то же время в голову ее невольно подкрадывался образ любимого человека.
Глава двадцать первая
ПОСЛЕДНИЙ ШАГ
Удар следовал за ударом с поразительной быстротой. Одна другой грознее телеграммы сыпались эти дни от доверенного Борского, посланного узнать на месте, в чем дело. Завод рухнул, американские печи оказались вздором. Джеферс бежал за границу, захватив из кассы сто тысяч; из громадного количества заготовленного хлеба более половины было подмоченного и гнилого.
На бирже уже известно было, что Борский накануне банкротства. Кредиторы пришли в смятение. Те, которые дали залоги, еще не теряли надежды, что они получат залоги из министерства.
Был девятый час ясного, необыкновенно теплого сентябрьского утра. Бледный, с ввалившимися от бессонной ночи глазами, осунувшийся, постаревший на десять лет, сидел Борский за письменным столом. Он быстро исписывал четвертый листок письма. На мгновение он останавливался, приподнимал голову, как бы приискивая выражения, и снова писал.
Наконец он кончил и стал перечитывать письмо. Печальная улыбка скользила по его сухим, горячим губам. Из глаз медленно скатилась слеза.
Он оставил письмо, взял со стола большую фотографию Елены и долго, долго смотрел на портрет...
– Она простит, - прошептал он, прикладывая губы к портрету.
Борский медленно сложил письмо, вложил его в конверт, запечатал и надписал на нем: "Елене, в собственные руки".
После этого он встал, подошел к окну и открыл его. Свежая струя ворвалась в комнату с Невы. Он с наслаждением вдыхал воздух и, глядя на реку, на которой дымили пароходы, задумался.
– А жить хочется!
– вдруг вырвался из его груди какой-то отчаянный стон...
– Как хорошо сегодня!
И ему все показалось особенно хорошим сегодня: и небо, и река, и блеск солнца, и люди, проходившие по набережной.
– Василий Александрович, чаю прикажете?
Борский обернулся и рассеянным взглядом смотрел на лакея. "Что такое он говорит?"
Лакей повторил вопрос.
– Ах, чаю?.. Как же, как же... подай чаю!.. Я выпью с удовольствием!..
Он снова стал глядеть в окно и с каким-то особенным любопытством стал всматриваться во все окружающее, на что прежде не обращал никакого внимания.
Вот проезжает мимо извозчик. Извозчик поднял голову и, заметив устремленный на него взгляд Борского, приостановил лошадь и махнул головой, предлагая свои услуги. Лицо извозчика показалось Борскому таким веселым, здоровым, хорошим... Борский улыбнулся, отрицательно покачал головой, а извозчик привстал, неизвестно зачем стегнул лошадь и быстро понесся по набережной.
Вот идет девочка с нянькой... вот два мужика облокотились на набережную и едят черный хлеб, круто посыпанный солью... Борский глядел на них, жадно глядел и...