В грозу
Шрифт:
– Зачем такой свячельник?.. Не надо свячельник!
Крикнул своим:
– Айда! Трогай!
– и пошел следом.
– Должно быть, холерных не полагается хоронить со священником, догадался Максим Николаевич.
– Боятся заразы. Пригласим его после...
Кладбищ было два: старое и новое, - правда, хоть и прошлогоднее, но уж такой же величины, как старое.
Однако криворотый встретил линейку у ворот старого: чтобы скорее и легче было копать, вскрыл одну из старых могил, дойдя до полусгнившего гроба.
Кладбище было неуютное, на косогоре, на твердом шифере. Деревья здесь были редкие, чахлые, больше все кипарисы, сплошь облепленные прошлогодними и новыми шишками, некрасивые, корявые. Кресты на могилах больше все деревянные, некрашеные, кривые...
Гроб с линейки тащили с трудом черный и рыжий татары и кричали криворотому:
– Памагай, эй!.. Зачем так стоишь?
Миндальное деревцо кто-то посадил на старой могиле, и теперь его выкопали с корнем, и оно с поникшими узкими листочками валялось тут же рядом с бедряной костью, черной и прелой, какого-то давнишнего покойника.
Кладбищенский сторож, старик с зеленой бородою, еще бравый, должно быть бывший фельдфебель, принес полотенце опустить гроб в могилу.
И когда новенький гробик лег плотно на истлевающий старый, и криворотый вместе с другим приземистым пожилым и очень мрачным сбросили вниз по лопате жесткой, как железная руда, сухой земли, гулко ударившейся в доски, упала на колени Ольга Михайловна:
– Да детка ж моя, Марусечка!.. Да что ж это такое, господи!
– Не надо, Ольга Михайловна!.. Успокойтесь!
– пытался было поднять ее Максим Николаевич, но бравый старик, подняв зеленую бороду, причмокнув, сказал строго:
– Раз ежели она мать, должна она по своем детищу плакать... Пусть...
Огляделся деловито кругом, увидел миндальное деревцо и вставил его снова в могилу.
– Да оно уж не пойдет теперь, брось!
– сказал мрачный товарищ криворотого, валом осыпая сухую землю.
– Почем это знать? Корень у ней цельный!
– не сдался фельдфебель. Отобьет глазок и в лучшем виде пойдет!..
Но криворотый передразнил:
– Глазо-ок!.. Картошка это тебе?.. Ладнает, как бы на чай задарма получить!
Максим Николаевич думал: - На чай?.. Его право... И надо дать... А дать нечего... Стыд!
Отошли татары к воротам... Немного постояв без дела, отошел следом за ними и зеленобородый; каменно стуча, сыпалась вниз земля. Совершенно сраженное лежало ничком и крупно вздрагивало тело Ольги Михайловны, когда неожиданно, откуда-то сзади появился "Квазимодо" с портфелем, - Кизилштейн, курьер суда.
Докрасна рыжий, маленький, горбатый, испитой, но непреклонный, он начал сразу о служебном:
– Товарищ секретарь, заседание суда завтра, а вот тут (он щелкнул по папке) два дела о грабеже и краже... из милиции. Я вас издали видел, - за вами шел... Ну и что же у вас тут такое, - ай-ай!..
Максим Николаевич посмотрел на него хмуро:
– Ничего, Кизилштейн, - простое-житейское... Была одна девочка, Мушка, - и умерла... Больше ничего не случилось...
В стороне между могил проходили две пожилые уже женщины и несли на чадрах совсем маленький гробик... У каждой в руках было по ветке кипариса, и лица важные у обеих...
А в воротах, установив на земле пузатый дезинфекционный бак с резиновым рукавом, безусый санитар окатывал из него какою-то жидкостью прячущихся за ограды могил черноусого с рыжеусым и, отвалившись назад и задрав голову так, что чуть не падала шапка, хохотал во все горло.
Август 1922 г.
ПРИМЕЧАНИЯ
В грозу. Впервые напечатано в журнале "Новый мир" №№ 9 и 10 за 1927 год. В собрание сочинений С.Н.Сергеева-Ценского включается впервые. Печатается по книге: С.Н.Сергеев-Ценский. В грозу. Изд. "Федерация", Москва, 1929.
H.M.Любимов