Чтение онлайн

Кто-то наступил ему на спину, пытаясь протолкаться вперед. Чья-то нога больно ударила по затылку.

Виктор вырвался, отжался от пола, перекатился в сторону, приподнялся на коленях…

Но тут треснул по шву весь корпус и разошелся разом, как раскрывается шкатулка, в которой у матери хранятся разные безделушки. Вода, хлынувшая в салон, перебила крики и шум, придавила, разнесла, растащила, раздергала. И вот уже только черный остов пустого автобуса размывается на пустеющей под смертельным ливнем дороге, да в мутнеющем и гаснущем окне мобильного телефона медленно проворачивается страница:

И усилилась вода на земле чрезвычайно, так что покрылись все высокие горы, какие есть под всем небом; на пятнадцать локтей поднялась над ними вода, и покрылись [все высокие] горы.

И лишилась жизни всякая плоть, движущаяся по земле, и птицы, и скоты, и звери, и все гады, ползающие по земле, и все люди; все, что имело дыхание духа жизни в ноздрях своих на суше, умерло.

— Цвет небесный, черный цвет, полюбил я с юных лет…

Говорят, раньше писали и пели "синий цвет". Но это потому только, что глубоко в подземельях видели не настоящее небо, а потолок. Потолок, выкрашенный синей масляной краской. Было такое время, когда все и везде красили толстым слоем синей краски. И она сползала жирными потеками по стенам. Даже через года ковырнешь такую "соплю" на стене, а внутри — мягкое и даже еще мажется. Синее. Вот и пели про синий цвет. Как дети малые. Им бы на волю выйти, подняться на поверхность хоть раз. Нет никакого небесного синего цвета. Есть — черный. И на черном — белое солнце. Белое, это если смотреть без светофильтра. Но так смотреть нельзя. "Поймаешь зайчика", потом весь день до ночи щуриться будешь. А то и конъюнктивит начнется, лечиться надо будет. А работать тогда кому? А если быстро повернуться — и сразу назад, лицом в тень. Вот тогда точно успеешь заметить, что солнце — белое-белое. Такого цвета вообще не бывает. Такого белого и жестокого. От солнечного света все на поверхности имеет только два цвета. Или черное — это если в тени. Или белое. Такое белое, что даже под светофильтрами глаза щурятся. Два цвета! А они — "синий цвет, синий цвет"…

— С детства он мне означал черноту иных начал…

Стихи — они очень полезная штука. Это сейчас просто совсем некому сочинять. Всем надо работать. А раньше были такие специально обученные люди — писатели и поэты. Они не работали нигде, а писали стихи. То есть, писать стихи — это такая вот у них и была работа. И паек был, и все, как у остальных. Так ведь не понимали они своего счастья! Хотели все больше и больше! А теперь-то вообще некому стало писать. Иногда рифмуются строчки у ребят, да некогда бывает даже записать, черкнуть на бумажке. Потому что работа, работа и работа. И сон. Тяжелый черный сон. Без сна просто никак нельзя. Потому что с утра снова на работу.

А, так про стихи-то! Полезны они своим ритмом. Если их читать про себя или полушепотом, то весь организм в этом ритме действует. И дыхание нормализуется, и сердечный ритм — все в соответствие приходит. Идешь так, раз-два — переступаешь, дышишь тяжело, а сам прокручиваешь в голове стих какой-нибудь. И вроде легче сразу становится.

Черное и белое — вот основа основ. И в книгах старых так и написано, как понимали древние начало всего. Смешал, мол, бог тьму со светом и получилась у него твердь земная. Вот и вопрос сразу: а какого цвета тьма? Какого — свет? А? Вот, то-то. И нечего больше выдумывать. Два цвета в мире. Всего два — черный и белый.

Там, под землей, под километром почвы и бетона, можно красить как угодно. Хоть синей по потолку, хоть красной по полу, хоть желтую полосу по маршруту эвакуации — это уже ни на что не влияет. Изначально — черный и белый.

— Он прекрасен без прикрас, этот цвет любимых глаз…

Вот же еще одна явная подсказка. Тут и биологом быть не надо — просто открыть свои глаза. Посмотреть в зеркало. Вокруг глянуть. Сказано же в древних книгах, что черные глаза — это доминантный признак. А всякие прочие цвета — рецессивные. Доминанта — значит, главный. Черные глаза у меня. И у тебя — черные. И не надо придумывать ничего иного. И поэт в древности понимал. Поэтому и писал, что цвет любимый — это цвет глаз. Черный, то есть. Тут не поспоришь. тут придумывать не надо ничего. А другие цвета — это в лучшем случае такие цветные линзы. Это "обманка". На самом деле глаза — черные. И небо — черное. И тень — черная. Вот и выходит, что сначала все было черным — вот он, цвет изначальный. А потом — бух! Взрыв такой первичный самый. И появился еще белый цвет. Но вот белых глаз просто не бывает.

— Это цвет моей мечты, это краска высоты…

Вот и видно, что поэт — умница. Конечно, цвет высоты. Какой цвет? А ты выйди на поверхность, подними голову, да погляди вверх. Какой цвет высоты? Черный! Какие же правильные стихи писали люди. А эти, что никогда не были на открытом пространстве, просто извратили в позднейших переписываниях и перепечатываниях. Додумали за автора. Придумали свое. Ну, если несколько поколений над головой видят потолок, крашеный синей масляной краской, так они везде во все книги "синее небо" и вставили.

— Это легкий переход в неизвестность от забот, и от плачущих родных на похоронах моих.

Вот же идиоты, а! Даже переписать хитро не сумели. Если уж сказано о похоронах — какой цвет имеется в виду? Всего два траурных цвета знает история цивилизации. Черный и белый. Так если все стихотворение, выходит, о черном, то и похороны — в черном. Это же ясно даже двоечнику! Вот все и выясняется только теперь. Все эти описания, все эти выдуманные цвета. Сюда бы их, спорщиков и радетелей за истинную литературу. Сюда, к нам, к настоящим работникам, на поверхность! Пусть кайлом помашут. Пусть дорогу пробьют. Пусть поглядят на небо, на звезды. На стены пусть поглядят. Какой цвет? Где они тут свой любимый синий найдут? Получается, кстати, что поэт-то как раз был из наших. Не бездельник. Видел небо и видел свет и тьму. Вот искренне и написал про цвет любимый, черный цвет.

А эти, которые только в подземелье сидеть, бездельники, позже просто переписали.

Все, конец вахты. Пора под крышу. завтра опять сюда — работы еще много. Хорошо бы этих, что стихи толкуют по-дурацки, сюда же. Уж тогда поломались бы, потрудились на общую пользу.

Бесшумно открывается люк. Потом так же бесшумно закрывается — уже сзади. Еще пять минут под ярким белым светом, уничтожающем любую биологическую активность на поверхности скафандра. Даже микробов уничтожает. Только тогда пускают воздух, и появляется звук. С чавканьем отлипает внутренний люк. Почти дома. Еще пара шагов. Надо бы доложиться старшему по вахте.

— На сегодня закончил, шеф! Пойду отдыхать?

Кресло бесшумно поворачивается. В нем знакомая мощная фигура старшего.

…И белое лицо. Абсолютно белое лицо! Страшное белое лицо с ярко-синими глазами!

— Ы-ы-ы…,- говорит, сидящий в кресле, протягивая руки вперед.

У него мощные длинные руки. Он поднимает их вверх и сдирает с себя белую кожу, кидает ее на пол вместе с синими глазами…

— А-а-а! Черт, черт, черт! Блин, я же чуть…

— Ха-ха-ха! Иди, отдыхай, герой! Так, говоришь, черный цвет?