Чтение онлайн

После этого они должны были прийти за мной. После этого они должны были достать меня. Окажись я в их шкуре, я бы себя точно достал. Они не могли знать, каким уязвимым я себя чувствовал. Иначе они наверняка воспользовались бы случаем отплатить мне за все, что я им сделал.

Несколько дней Урсула избегала меня. А я избегал ее. Грегори избегал меня. А я его. Он избегал и Урсулы тоже, а она избегала Грегори (я в этом совершенно уверен), что несколько облегчало ситуацию. Однако неизбежно мы едва не сталкивались друг с другом. Мне хотелось, чтобы мы прекратили избегать друг друга, дабы договориться, как избегать друг друга правильно.

Все это взаимное избегание создавало определенные трудности с логистикой. Я так старательно избегал Урсулу, что даже не осмеливался по утрам пользоваться ванной. Я выходил из дому с таким чувством, что зубы у меня обросли волосами, а вместо мочевого пузыря — пушечное ядро, и бросался в близлежащее кафе, чтобы позавтракать и легким движением дать волю сжавшимся внутренностям; брился я на работе в нашей омерзительной уборной иод доносившуюся из кабинок старческую канонаду.

В нашей конторе кое-что изменилось. Сокращение началось всерьез. На прошлой неделе уволили Уорка. Он своевременно поехал крышей; втайне от всех напряженно искал другую работу — но тщетно, ему совершенно ничего не светило; он ушел от нас, даже не вскрыв отвратительно проштемпелеванный коричневый конверт, который однажды утром нашел среди своей почты, что означало — этот идиот не получит даже смехотворной непрофсоюзной компенсации. Поедатель рыбы Бернс отчаливает на следующей неделе; с такими, как он, никаких хлопот. Бывший битник Герберт мрачно цепляется за свой стол: ему еще не указали на дверь, но он уже толкует о правах сквоттеров, протестует и пишет в газеты (не следовало бы ему этого делать — союз терпеть не может всего в этом роде, как говорит мой друг Телятко). Джон Хейн сохраняет спокойствие, или, по крайней мере, ему так кажется. Я тоже. Тем не менее я советую профессионально неприкасаемому Деймону сложить оружие безотлагательно, пока он еще жив: ребята снизу колотят его со все большим воодушевлением; Деймону это вовсе не нужно. Грузный, модно одетый, неулыбчивый мужчина лет под тридцать въехал в комнату Уорка. Он — союзный человек и держится соответственно.

После работы у меня еще остается время, скажем так, чтобы выпить три большие порции виски, прежде чем отправляться на вечерние занятия в реликтовые пещеры за Фэррингдон-стрит. Я сижу в грязном классе, слушая, как какой-нибудь старый паразит рассказывает о позитивном мышлении и о том, как избегать определенных вопросов. Немного времени уделяется стенографии. Все мы там очень одинокие и настроены дружески, и некоторые даже вместе ходят после занятий в паб, включая двух невзрачных девиц, к которым я собираюсь подъехать, как только почувствую себя более или менее уверенно.

Я рад, что возвращаюсь домой поздно. Я рад, что Грегори слоняется по своей комнате и никогда больше не спускается вниз и никуда не выходит. Я рад, что Урсула лежит свернувшись лицом к стене, прикидываясь то ли больной, то ли мертвой, когда я прошмыгиваю мимо помыться и пописать (а иногда и блевануть на скорую руку, если есть настроение). Я думаю: наконец-то мы все более или менее в одинаковых условиях. Мы квиты. Мы равны.

Ну а теперь угадайте, кого я на днях встретил? Я случайно зашел перекусить в паб — обычно я обедаю во вполне сносном греческом ресторанчике за углом — и вдруг заметил у стойки знакомую фигуру в знакомой позе. Длинные ноги и тонкая талия, неустанно делящие бремя грудной клетки, отягощенной непропорционально большим бюстом. Знакомые кудряшки. Джен.

О боже (подумал я), куда спрятаться? Но она тут же обернулась, заметила меня, изумленно раскрыла рот, улыбнулась, замахала и знаками дала понять, что немедленно присоединится ко мне. Я произвел быструю мысленную проверку: волосы на макушке более или менее в порядке, рубашка не самая грязная, с утра успел побриться, не пердел по крайней мере последние десять секунд. Я сделал большой глоток и закурил.

— Так, так, так.

— Ага.

— Ну и…

— Да ничего.

— Как поживаешь? — спросила Джен.

— Сама знаешь. А ты?

— Почему больше не звонишь?

Потому что ты меня кастрировала, сука, вот и все. Вот тебе и почему.

— А когда мне было тебе звонить?

— Ну, после той безумной ночи в вашей квартире. Сестра в порядке?

— Да, в порядке. — Мне просто не верилось, что все это происходит на самом деле. — Да, безумная была ночка.

— И ты мне еще говоришь. Этот твой сосед — господи боже.

Безвкусно и нереалистично, подумал я, но довольно мягко ответил:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Но у него же проблемы.

— Неужели?

— Можешь мне поверить. — Она с довольным видом отхлебнула виски с апельсиновым соком. Ее поразительная радужка с фиалковой каемкой не выразила ничего, даже иронии.

— Какие же у него проблемы?

Она рассмеялась и, словно сама себя укоряя, прикрыла рот ладошкой.

— Не успел ты выйти, как он стал так смешно со мной разговаривать. Он ведь педик, верно? — Она снова рассмеялась.

— Как так «смешно»?

Джен передразнила Грегори с привычной достоверностью:

— Ну, знаешь, вроде: «А теперь, если наш прелестный ангелочек, наша проказница покажет нам свои маленькие тайны, тогда, быть может…» Ну ты знаешь. Не могу все припомнить. Но такая смехота. Я хохотала до слез.

— А что потом?

— Потом… — И тут впервые нечто вроде сочувствия промелькнуло у нее на лице. Она быстро опустила глаза, но только на мгновение. — О боже. Потом он попросил меня сделать для него стриптиз. Все таким же смешным голосом: «Покажи мне твои сокровища, моя сладкая», ну и всякое такое. И я — что мне еще оставалось — я для него как бы потанцевала.

— Что, стриптиз?

— Ну вроде.

— Что значит «ну вроде»? Ты раздевалась или ты не раздевалась?

— Ну, я вроде как бы сняла тенниску. И джинсы.

— Тогда о каких его проблемах ты толкуешь? По мне, так у него вообще никаких проблем нет.

— Нет, но потом он не… у него не…

— У меня иногда тоже не.

— Нет, но он так далеко и не заходил. Это было ужасно. Правда. Это было ужасно.

— В каком смысле?

Рассказ получался интересный и не без оснований утешительный. Но мне все это казалось странно далеким, и я даже чувствовал себя покровительственно. Семейное дело.

— Он заплакал, — сказала Джен. — Очень громко. Это было ужасно. Видеть, как он плачет. Видеть, как он так плачет.

— Из-за чего — из-за того, что у него не?…

— Думаю, из-за этого тоже. А еще из-за того, что он педик и неудачник. Из-за того что сестренка его свихнулась. Он сказал, что если она совсем свихнется, то и он тоже. Ну — из-за всего. Вид у него был еще тот — совсем замудоханный.

Я опять закурил. Я вновь ощутил ту укрепляющую холодность, которая столько раз за последнее время придавала мне силы. И я сказал — но теперь эта мысль уже утратила остроту: