Чтение онлайн

– Извини, – погладил он ее по головке. – Ты посмотри, кто к нам пришел, – указал он Тонечке на маму. Девочка громко взвизгнула и, раскинув ручки, бросилась к матери. Галя крепко прижала к себе дочку и долго не отпускала ее. Потом взяла в руки маленькую головку и, откинув ее, так же долго рассматривала улыбающееся личико, словно много-много времени его не видела. «Боже, как она делается похожа на Антона. Те же глаза, рот…» – были ее первые радостные мысли после смерти мужа (на самом деле девочка была ее копией). И она стала лихорадочно целовать ее волосы, глаза, пухлые щечки, тоненькую шейку. Потом опять прижала ее к себе. «Как же я могу думать о своей смерти, желать ее?! Еще совсем немного, и я бы лишила ее и матери», – проносилось у нее в голове, и ей было страшно от того, что с ней стало и что она могла сделать. И еще она подумала, что если бы Нечаев их тогда не забрал из общежития и не привез бы сюда, то она погубила бы не только себя, но и их с Антоном ребенка. Подумав об этом, она приподняла голову и посмотрела на Нечаева. Увидев, что Галя на него смотрит, Нечаев широко заулыбался. Галя слегка улыбнулась ему в ответ.

Теперь она стала приходить в сад каждый день. Она садилась на скамейку, обнимала подбегавшую к ней дочку и потом, отпустив ее, наблюдала, как она с по-детски забавной серьезностью помогает Нечаеву.

Тетя Люба стала докладывать Нечаеву, что Галя теперь сама убирает комнату и сама ходит в ванную, а главное – стала много есть. Оказалось, что тетя Люба вкусно готовит, и Галино истощенное тело стало быстро поправляться и становиться таким же статным, а лицо таким же открытым, приветливым и прекрасным – по крайней мере, таким, каким оно всегда казалось Нечаеву. В один из воскресных дней она, держа за руку Тонечку, спустилась к обеду. С этого дня они с Тоней стали есть внизу, а вечером она всегда дожидалась, когда Нечаев вернется с работы, и они все, включая тетю Любу, садились за стол.

Нечаев по-прежнему старался ей не мешать и, кроме совместных ужинов, держался в стороне. Галя была ему за это благодарна. Но однажды за обедом он сказал, что они должны поговорить.

После смерти отца он стал полноправным хозяином дома и, думая о том, что произошло с Антоном, он понимал, что с ним тоже может произойти все что угодно – живем под одним Богом – и что, если это произойдет, то у Гали с Тонечкой нет никаких прав на дом, и они останутся без жилья. Это все он и рассказал Гале.

– Чтобы этого не произошло, я имею в виду, чтобы вам не пришлось отсюда уезжать и чтобы дом не достался посторонним людям, – сказав это, он вопросительно посмотрел на Галю – как она отреагирует на слово «посторонним». Галя никак не отреагировала, и он облегченно продолжил: – Та к вот. Есть единственный способ. Другого я не вижу. – Здесь он опять немного замялся, словно набираясь духу. – Мы должны с вами расписаться. Только поймите меня правильно, Галя, – не давая ей возразить, торопливо добавил он, – вас это ни к чему не обязывает. Брак будет фиктивным, и все останется как есть. Я ни на что не претендую. Просто в случае чего вы и Тонечка официально будете иметь право на дом, и все тут. Та к что вы подумайте.

– Спасибо, я подумаю.

Через месяц они расписались, но, как и сказал Нечаев, у них ничего не изменилось – они продолжали жить своими жизнями. Тетя Люба, которая была в ЗАГСе свидетельницей, решила, что ее помощь уже не нужна, и вернулась к себе в деревню. Нечаев предложил нанять новую домработницу, но Галя не задумываясь сказала «нет» и стала сама заниматься хозяйством.

В тот год, когда пришло время Тонечке идти в школу, Галя решила, что ей самой уже давно пришло время начинать работать. Ей уже исполнилось двадцать шесть лет, а она сидит на шее у чужого человека. Надо и совесть знать. Как и большинство жителей Епишево, она устроилась на химкомбинат. Имея диплом Ленинградского медицинского училища, она без проблем устроилась медсестрой в комбинатовский медпункт. Само собой, что они стали вместе с Нечаевым ходить на работу и вместе же возвращаться. Этим же летом Тонечка заболела скарлатиной. Та к как Галя только что устроилась на работу, Нечаев настоял, что он возьмет отпуск и сам будет ухаживать за ребенком. Скарлатина проходила тяжело, с осложнениями, и Нечаев буквально переселился в Тонечкину комнату (Нечаев решил, что она уже достаточна большая, скоро пойдет в школу, и у нее должно быть своя комната).

Видя, каким вниманием и любовью Нечаев окружил ее ребенка, Галя понимала, как ей, и особенно Тонечке, повезло. И если раньше она отчитывала дочь, когда та, говоря о Нечаеве, произносила «папа», то теперь, в разговоре с ней наедине, Галя сама называла Нечаева папой. Когда она впервые при нем за обеденным столом сказала Тоне: «Передай папе хлеб», Нечаев замер с недонесенной ко рту ложкой и тут же, испугавшись, что Галя почувствует его волнение, начал быстро есть свой суп.

В последнюю неделю августа они пошли все вместе покупать все необходимое для школы. Главную роль на себя взял Нечаев. Галя стояла в стороне и наблюдала, с какой серьезностью Тонечка и Нечаев относятся к покупке каждого предмета: будь то портфель или набор карандашей. Они долго обсуждали каждую покупку, внимательно выслушивали мнение друг друга. Нечаев в основном всегда соглашавшийся с Тонечкой, шепнул незаметно Гале: «Когда она поймет, что была неправа, купим другое». Наблюдая за ними, Галя окончательно убедилась в правильности своего решения: Тонечке нужен отец, и Бог послал им Нечаева, и более любящего отца для Тонечки быть не может.

В этот же вечер, уложив Тонечку спать, она немного почитала ей «Сказку о царе Салтане» и дождавшись, когда девочка заснет, поцеловала ее, вышла в коридор и, пройдя мимо своей комнаты, впервые постучала в дверь Нечаева…

После той ночи Галя уже навсегда перебралась к Нечаеву в спальню, и у них потекла обычная семейная жизнь. Галя занималась домом, а Нечаев, приходя с работы, вместе с Тоней занимался своим садом. В той, прошлой жизни у него была любимая работа – единственное, что приносило ему счастье. Но счастье это было одинокое и беспокойное. Теперь работа превратилась в службу, но зато в его жизни появились Тоня, Галя и его сад. И счастье его стало спокойным и заполненным любимыми людьми и новым любимым делом – садом.

Они с Тоней засаживали свой небольшой участок земли таким образом, что разнообразные цветы – как многолетки, так и одногодоки – рассыпали свои цветовые палитры с ранней весны и чуть ли не до начала зимы.

Первыми зацветали всевозможных расцветок тюльпаны и гиацинты, сиреневые крокусы. В мае они заменялись нежными белыми и розовыми пионами, ярко-синими ирисами, буйными красками примул. Летом царствовали розы, георгины, которым на смену к осени расцветали не менее прекрасные астры, хризантемы, гладиолусы. Занимаясь садом, они не просто сажали цветы, но и проявляли при этом фантазию. Нечаев достал откуда-то побитый огромных размеров глиняный горшок, из которого как бы рассыпались по земле фиалки; Тоня прикатила старый ржавый велосипед, который они увили звездчатыми цветками вьющегося клематиса; даже проржавевшее корыто, которое Галя приготовилась выбросить, они покрыли причудливыми «собачками» душистого горошка; забор был увит плетистыми розами. Была у Нечаева еще одна мечта: по центру сада, прямо напротив противно скрипевшей двери, ведущей в дом, посадить яблоньку, на которую он уже давно начал копить деньги.

После гибели Антона и перевода Нечаева в другую лабораторию его общение с людьми ограничивалось только работой.

Все свободное время, если позволяла погода, они с Галей проводили в саду либо читая, либо просто любуясь цветами, слушая музыку из их старенького магнитофона. Нечаев называл их образ жизни идиллией, Галя – прозябанием.

– Не гневи Бога, Галча, – покачивал головой Нечаев. – Что же тогда говорить о Еве? У бедняжки в ее райском саду в отличие от тебя не было ни книг, ни песен Кобзона, ни меня – только одна пресная физиономия Адама. И я очень надеюсь, ты не станешь ее сравнивать с моей, – продолжал Нечаев, который, с тех пор как перестал постоянно думать о своих люминесцирующих красках, обнаружил у себя чувство юмора и пристрастие к сарказму.