Шрифт:
С.Покровский
УЛУНЬ
I
Странная это была земля.
Поморам, которые посещали ее берега, она казалась ровной и плоской, как стол. Ее край издали, с моря, виднелся низкой и гладкой полоской. Она темнела там, за волнистою рябью, и тянулась равномерно и однообразно сотни километров.
Лишь кое-где берег поднимался немного или прерывался долиной реки, вбегающей в море. За исключением немногих излучин он шел почти прямо на север, далеко за Полярный круг.
Теплые струи Гольфштрома еще достигали до него, но леса и отдельные деревья встречались только в южной его части.
Многочисленные длинные "кошки" (так поморы называют песчаные мели) или опасные в бурю "луды" (то есть подводные камни и каменистые мелкие места) делали опасным плавание у берегов Канинской земли. Большие грузовые суда боялись подходить близко к ее коварным берегам.
Только поморы на своих парусных лодках и карбасах отваживались ходить в ее водах. Но они знали здесь каждую луду, каждую кошку, знали, как пользоваться прихотливыми извивами береговых течений, а в ненастную погоду умели вовремя спрятаться от свирепых бурунов в тихих устьях коротких, но глубоких рек.
Когда же карбас входил в широкое размытое приливами речное устье, берег земли казался здесь гораздо выше, чем издали, с моря. Он вздымался вверх на десятки метров, и коричневый торф тундры, нависший над срывами песчаных и глинистых отвесов, был тогда словно гигантский карниз ветхой, поросшей мохом и травами кровли.
У подножья высокой береговой стены тянулась широкая кайма отмелей, то исчезавшая под волнами во время приливов, то вновь выступавшая на свет в часы низкой воды. Эти отмели блестели тогда тысячью мелких водяных стекол (1), в которых копошились оставшиеся после отлива морские твари. Там и сям пестрела мокрая каменная россыпь и круглая, гладкая разноцветная галька. В воздухе мелькали бело-пепельные крылья чаек и тысячи других птиц, населявших эти берега. Звонкоголосые кипихи (или морские сороки) (2) пискливо ссорились, мирились и тараторили на все лады, оглашая криками мокрые отмели, маленькие хорошенькие кулички-галстушники беззвучно бегали по песку. Они, кланяясь друг другу при встречах, припадали неподвижно за камни, когда замечали над берегом хищный полет черного поморника.
Стройные крачки кружили в воздухе, гоняясь друг за другом и распуская свой длинный вилообразный, как у ласточки, хвост. Ввиду берега проносились стрелой быстрые пары гагар. Стаи черных морянок со звонкими криками и свистом многочисленных крыльев перелетали с места на место, и с берега чудилось, будто над морем поют и звенят невидимые бубенчики.
Птиц всякой величины и всякого вида было столько, что на каждом шагу можно было встретить все новые и новые стаи пернатых.
Словно бесконечный зоологический сад, в котором собрано было множество редкостных птичьих пород, тянулся этот удивительный берег, полный движения, птичьей суеты, птичьих голосов и перекликаний. Говор и шумы набегающих волн, величественные приливы и отливы дополняли яркую картину жизни, которою жил морской берег Канина.
II
Так было летом. Зато зимой здесь бывало глухо, тихо, бело. Толстая снежная пелена тяжело ложилась поверх тундры и свешивалась с берега над морем, как причудливый белый навес.
Да и море само примерзало кое-где по берегам и покрывалось припаем и торосами (3), и далеко белели снега и льды, оковавшие бурные морские воды.
Когда набегал резвый "побережник" (северо-западный ветер), по всему краю ледяной каймы поднимался шумный бурун. Клочьями взлетала пена, волны ломали ледяные окраины, набрасывали их валом на лед, который потрескивал и крошился в куски. Иные льдины ворочались, стукались, становились ребром, громоздились и рушились и казались живыми, сердитыми и могучими чудищами. И порой к тучам пены и брызг прибавлялся густой серый туман, который тихо наплывал с севера и укрывал все, отчего море, льды, земля и самое небо тонули в его непроглядном сумраке.
И тогда только удары набегающих волн тяжелым гулом говорили о том, что где-то близко море, и о том, что оно гневается.
Когда прошла средняя темная часть зимы, небо стало светлеть около полудня, хотя густые тучи почти никогда не обнажали лазури. И если солнце проглядывало порой из прорванных облаков, его лучи озаряли необычайную картину.
Безлюдная, слегка волнистая земля расстилалась далеко на юг и на север. На ней было пусто и тихо. Не видно было самоедских чумов, не слышно птиц, и нигде чистый снег не пестрел вереницами оленьих следов. Иногда к берегам приставали парусные лодки, карбасы и шняки (4) поморов. Они входили в незамерзающие устья рек и здесь ставили снаряды для ловли наваги и камбалы. Тогда маленькие избушки, построенные поморами для своих временных ночлегов, начинали куриться серым дымом, выходившим из-под крыши, и берег на несколько дней становился шумным и оживленным. Потом поморы, забрав добычу, уплывали домой, на юг, а кругом становилось снова тихо и пустынно, как раньше.
III
На севере виднелись "сопки". Так называют поморы большие песчаные холмы, поднимающиеся несколькими грядами, которые тянутся с запада на восток.
Много тысяч лет тому назад с северо-запада подползали сюда тяжелые, медленные, ледяные потоки. Они были огромны и страшны тем холодом, сыростью и стужей, которую приносили с собой. В долгую полярную ночь жгучие морозы были еще крепче, чем теперь, метели еще ужаснее, сугробы еще выше; а когда наступали июнь и июль, то вместе с длинным полярным днем не приходило теплое лето. Холодные туманы зарождались в трещинах льда. Они выползали отсюда, стлались по холодной ледяной поверхности, расплывались вокруг и покрывали дымным и влажным пологом всю страну. Пронизывающие сырые ветры сменяли туманы, и часто хлопья мокрого снега кружились и падали из облаков в середине светлого июля.
Прошли тысячелетия. Стало теплее и суше. Ледники понемногу растаяли; а на том месте, где они громоздились когда-то, остались принесенные ими огромные горообразные груды песку, глины и гранитных каменных обломков. Так родились сопки.
На южных склонах сопок весна давала себя знать раньше, чем на окружающей тундре. Здесь на солнечных пригревах появлялись первые проталины, раньше сбегал снег и выглядывала на свет первая зелень. Вот почему ранние возвратные стаи перелетных птиц любили присаживаться на отдых на южных склонах сопок. Здесь на пролете весной можно было встретить почти всех сухопутных птиц Канинской тундры.
Так было и в этом году. Под теплыми лучами оседали и таяли сугробы, журчала вода, обнажалась мокрая сверху и еще мерзлая внутри земля. Короткою ночью лужи леденели, а днем вновь отмокали и насыщались набегающей влагой. И вот, когда проталины, разрастаясь, стали сливаться друг с другом, на одной из сопок появилось несколько почти круглых белых комков, как будто слепленных из снега. Хитрый старый песец уже давно заметил их издали. Его трудно было провести, и он терпеливо ждал. Прошло много долгих минут, как вдруг один из снежных комьев зашевелился, внезапно у него по бокам раскрылись широкие крылья, и, оторвавшись от земли, он тяжело и бесшумно понесся над тундрой. Это была большая белая птица. Ее белый наряд долго мелькал на темных пятнах проталин. Зато над снегами она становилась почти невидимой.
Вслед за первой птицей лениво поднялись и другие и, мерно махая крыльями, полетели на другой холм.
Это были совы, самые заметные вестники возрождения бодрой весенней жизни.
Песец радостно завилял хвостом и рысцой засеменил к песчаным грядам. Он знал, что раз прилетели совы, - в тундре начали просыпаться сонные пеструшки, появились белые куропатки, а по проталинам запрыгали передовые стайки подорожников и рогатых жаворонков.
За Полярным кругом весна начинается поздно, но зато идет быстро и неудержимо. Звери и птицы спешат воспользоваться коротким северным летом, и за первыми гонцами весны без остановки появляются все жители тундры, стоячих вод и морских берегов.