Чтение онлайн

— Любопытные вопросы стала задавать наша контрразведка, — заметил дед Мазай. — Не знаешь, как и ответить… Наверное, чем-то занимаются. Хорошо, хоть спецслужбы посчитали…

Он замолчал, почувствовав, как от Сыча пахнуло гневом, будто ветром. Сначала побурела шея, затем лицо, и только круглый шрам на лбу остался сахарно-белым и холодным. Издеваться над Сычом было несправедливо, однако генерала в его присутствии одолевало непроизвольное мстительное чувство. Все было, как в реанимации, только с обратным знаком. Теперь легкораненым был Сыч, а он будто умирал от какой-то пустячной царапины. И было невероятно обидно из здорового, сильного и цветущего человека превращаться в ничто…

Спустя несколько минут Головеров сообщил наконец, что оба «чайника» стоят на плите и медленно закипают. Генерал выложил перед Сычом три кассеты с «порнографией» и в сопровождении офицера-порученца поехал в офис частной охранной фирмы.

Головеров встретил его на улице, провел в маленькую раздевалку и там доложил, что Кархан, оказавшись в полуподвале, начал буйствовать, так что его пришлось приковать по-бандитски — к трубе отопления. Сейчас психологически надломлен, появился нервный тик левого подглазья, на простейшие вопросы не отвечает, ничего не требует, изредка скрипит зубами. При обыске найден паспорт гражданина Саудовской Аравии на имя Али Фархада и паспорт гражданина СССР на имя Файзуллы Хакимова, выданный в Казани и с казанской же пропиской. Документы, скорее всего, настоящие. Кроме того, водительское удостоверение, паспорт на автомобиль «Волга» с казанской регистрацией, пропуск на какой-то завод без указания названия, но с шифром и пометкой «ИТР», записка на арабском языке, выполненная на фирменном бланке клуба «Горный орел», девять визитных карточек на имя коммерсанта Хакимова с гостиничным номером телефона и девятьсот тридцать американских долларов. Водитель же Кархана — коренной москвич Гусев Александр, сорока двух лет, имел при себе оружие — пистолет Макарова с уничтоженным номером, без разрешения, баллон с нервно-паралитическим газом, под свитером «дипломатический» бронежилет — по всей вероятности, телохранитель. Ведет себя лояльно, жалуется на головную боль, полученную от удара при захвате, однако после осмотра его Отрубиным выяснилось, что водитель постоянно употребляет наркотики — «гонит в жилу»: вены на руках и тыльных сторонах ладоней исколоты, есть признаки наркотической ломки. Сейчас заперт в сауне.

— Дай ключ от наручников, — попросил генерал, выслушав Головерова. — Ко мне никого не впускать. Позову сам.

— Не спускай его с цепи, — посоветовал тот. — Он псих, у него с головой не в порядке, Сергей Федорович! Дед Мазай постучал его ладонью в грудь:

— Если бы тебе довелось такое пережить, что он пережил… Врагу не пожелаешь. А это у него — второй провал.

Он вошел в зал, затворил за собой дверь и прислонился к ней спиной. Кархан сидел на корточках возле стены с воздетой и прикованной к трубе рукой. Пережатая металлом кисть отекла и посинела. Он медленно повернул голову на стук двери и замер.

— Аллах акбар, Кархан, — негромко вымолвил генерал, приближаясь к нему вразвалку. — Встань, по твою душу пришел, с того света. Мне нет покоя, и тебе не дам.

Кархан распрямился, взгляд был мутный, утомленный — в самом деле надломлен. Дед Мазай вставил ключ, освободил из «браслета» руку, и она безвольно упала вниз.

— Я поверил в твою смерть, — трудно ворочая языком, проговорил Кархан. — На похоронах был…

— Не тебе же одному позволено воскресать. Вот и я воскрес.

Бывший «грушник» потер отекшую руку, болезненно поморщился: у него было нормальное состояние полной подавленности, обычно следующее за приступом буйства. Сейчас он напоминал боксерскую грушу, которую наконец оставили в покое — обвис, оплыл книзу, отяжелел.

— Пришел спросить, где твоя дочь?

— Не спросить, Кархан. Взять свою дочь.

— Надеешься, что отдам?

— Отдашь, — выдохнул генерал. — И плохо, что не сделал этого сам, когда поверил в мою смерть. Но если я теперь пришел — ты отдашь.

Он снова сел на корточки у стены — то ли зэковская, то ли восточная поза, обнял себя за плечи.

— Думаешь, если переиграл меня, значит, раздавил? Не-ет… Я ведь снова встану. В песках живет ящерица, варан. Наступишь — в песок уходит и жива.

— У тебя мозги, кажется, и в России начали разжижаться. Не только от жаркого климата.

Кархан посмотрел на него снизу вверх — во взгляде его в самом деле было что-то от варана…

— Ты со мной ничего не сделаешь, генерал. Сегодня я под твоей подошвой, но победа моя. В этом и есть фокус восточной психологии. Ты мне не можешь причинить вреда. Бить — я боли не боюсь. Пытать? Ты же знаешь, как «духи» умеют пытать. Сам не выдержишь. А убить — рука не поднимется. Твоя дочь у меня вместо ангела… Когда-то давно Восток научил вас разрывать врагов лошадьми. С тех пор вы стали сильной нацией. Но потом бессовестный Запад стал внушать вам идею гуманизма, одновременно сжигая на кострах своих инакомыслящих граждан. Вы ею прониклись и пошли дальше, изобрели интеллигентность. У вас возникла потребность самобичевания. Вы забили себя и ослабели. Вы всегда побеждаете и никогда не можете воспользоваться плодами победы. Сказать откровенно, мне жаль Россию. Вы забьете себя до смерти.

— Печальная перспектива, — медленно проговорил генерал. — Услышал бы раньше, может, и правда похоронили бы меня сегодня. Что же ты, старый боевой товарищ, не приехал ко мне во второй раз на дачу, как условились? Нарисовал бы мне эту картину, глядишь, я бы контракт подписал. А ты меня сразу конями рвать.

— Неужели не понял почему?

— Хоть сейчас объясни!

— Интеллигентность и демагогия стали вещами равнозначными, — со вздохом сожаления сказал Кархан — Мне некогда заниматься словоблудием. Пусть в этом упражняются политики, журналисты. Я человек дела. Ты хоть и генерал, и профессиональный военный, но послушал я тебя в первый раз и понял: в разговорах так все и утонет. У тебя начнется приступ самобичевания, самообличения, и так вплоть до самоубийства. Я тебе кровь взгорячил, заставил думать о жизни, о будущем. А Россия сейчас думает о смерти. Кстати, сегодня на твоих похоронах слушал, о чем люди говорят.

— Интересно, о чем же? Должно быть, обо мне?

— О тебе — меньше всего. Немного — о вдове. А больше о том, как дорого нынче умирать. Каких больших денег стоят похороны. — Кархан неожиданно усмехнулся: — Поверь мне, клянусь! Скоро в России примут закон или издадут указ о бесплатных похоронах. Умирайте на здоровье! И будут умирать миллионами

— Что-то мы сегодня все о смерти! — бодрясь, воскликнул дед Мазай. — Давай о жизни?

— О жизни возможен лишь один разговор. Мне очень понравилось, как сработали сегодня твои ребята, — Кархан встал, ухватившись за трубу с наручниками, слегка обвис — расслаблял, оживлял тело после приступа — Пожалуй, я готов вернуться к нулевому варианту. Сейчас ты поедешь со мной, подпишешь контракт в присутствии… официальных лиц. В их же присутствии встретишь свою дочь и благополучно вернешься домой.

— Неплохой вариант, — одобрил генерал. — Эдакий образчик, как мы не умеем воспользоваться плодами победы.

— Сергей Федорович, у тебя нет другого выхода.

— Выходов больше, чем тебе кажется, но мне нравится только один. Я вот тебя послушал и с некоторыми доводами согласен. Ты — человек авторитетный, Герой Советского Союза. Спорить трудно… Но со многими согласиться решительно не могу, — генерал прогулялся по залу, потрогал тренажерные станки, вернулся к Кархану. — Например, ты помнишь, куда привязывал гранату, когда уходил к душманам? Так у меня сильнейшее желание привязать ее тебе опять к этому месту и выдернуть чеку. Прямо вот здесь!

— Желания и возможности — увы, вещи не равнозначные, — заметил Кархан. — Особенно в твоем положении.

— Положение у меня… терпимое. Послушай дальше. Ты, как всегда, прав: желание есть, а возможности нет, потому что рвать тебя гранатой — вещь для меня недостойная, прямо скажем, мерзкая: кровь, клочья мяса, кишки… Говоришь, понравилось, как мои ребята сработали? Ты на похоронах видел, сколько их было? Видел. Даже отснял!.. Так вот они сидят сейчас и ждут, когда я с тобой закончу разговор и дам команду. К завтрашнему утру они Москву на уши поставят и соберут сюда всех «горных орлов». А я лично сам, на твоих глазах, пытать их буду, конской носоверткой, как душманы делают. Не то что мою дочь, ты свою мне отдашь. Ты же в России родился, должен знать, что такое русский бунт. Не знаю в отношении бессмысленности, но беспощадный — это да. Бунт — партизанская война, а не просто дебош. Когда бабы супостата на вилы подымают, когда сонных режут, топорами рубят, руками давят. У меня, Кархан, в «Молнии» не бабы — мужики. И ты знаешь, чего они стоят, потому и охоту устроил. Они умеют пользоваться плодами победы. Эти — умеют! Они демагогией не занимаются… Ну, есть у меня возможности?