Удалой человек
Шрифт:
Кушев любил ночь. Он любил углубляться в свои думы, любил бодрствовать, когда все спят, любил проходить там, где днем нельзя высунуть носа. Ночь была его стихией.
Лыжи скользили с легким скрипом; чуть-чуть талый снег покорно расступался по сторонам. В эту ночь Кушев, кроме автомата, захватил с собой топорик, лопатку и сумку, набитую какой-то рухлядью. Итти было тяжело, ко Кушеву не привыкать стать.
Вот и опушка. Высокие сосны, безмолвные сторожа, обступают полянку полукругом. Днем на этой подковообразной поляне сверкающий снег слепит глаза, а сейчас здесь тихо и темно, луна надежно укрылась за облаками. Когда-то на поляне располагалась наша батарея, но немцы пристреляли поляну, и батарею пришлось перенести. Лишь кое-где под снегом и сейчас заметны бугорки старых окопов.
Кушев сбросил мешок, снял лыжи и взялся за лопату. Нарезал ровные снежные кирпичи и уложил их в одно место. Маленькая саперная лопата в его руках выглядела игрушкой. Груда кирпичей росла и росла...
Жарко стало Кушеву от возни со снежными глыбами, сбросил он полушубок, остался в одном ватнике. Еще успешнее пошла работа.
Что же он строил? Ровные кирпичи ложились в ряд. Это стены. В задней стене, что была обращена к лесу, сделал проход — дверь. Стены поднялись почти в человеческий рост.
Тогда Кушев отложил в сторону лопату, взял топор и на лыжах отправился в лес. Скоро он вернулся с тонкими жердями на плечах. Он уложил их через ровные промежутки и забросал хвоей. Сверху наложил комья снега. Крыша была готова. Не собирался ли Кушев здесь жить?
И впрямь, Кушев вынул из мешка погнутое старое ведро, бутылку с какой-то жидкостью и полез в свою хижину. В передней стене, сбоку он осторожно пробил отверстие — окошко. Если посмотреть со стороны, то видно было, как из окошка высовывалась труба, вероятно стереоскопическая, какими снабжаются наблюдатели. Да это блиндаж для разведчика-наблюдателя — вот что соорудил Кушев!
Между тем разведчик снова выбрался наружу и напряженно стал всматриваться в сторону немцев. Там было тихо. Тогда Кушев надел полушубок и начал не спеша собирать разбросанные по снегу инструменты.
Медленно наступал рассвет. Тени деревьев побледнели, величавые сосны резче выступили на фоне посветлевшего неба. Кушев набил табаком трубку, с наслаждением затянулся и снова полез в блиндаж. Он не показывался одну-две минуты. Потом вышел оттуда, прикрепил лыжи и быстрыми шагами удалился в лес. Для кого же построил Кушев блиндаж? Уж не для немцев ли? Угадали, для них!
На батарее лейтенанта Буше начался переполох. Буше, высокий костлявый офицер с длинной, как у аиста, шеей, тыкал биноклем в лицо ефрейтора Росса и визгливо кричал:
— Олухи! Так спать всю ночь! Русские валят деревья, тешут бревна, а вы дрыхнете, как свиньи. Блиндаж построен под носом у батареи, — позор!
Росс растерянно хлопал белесыми, выцветшими ресницами. Он клялся, что ночью ничего не было слышно. Правда, часовой сидел в землянке, а не снаружи — этот проклятый зимний ветер, от него на батарее повальный грипп, — но стук топора...
— Стук топора, стук топора! — раздраженно передразнил его лейтенант. — Если бы над ухом этого болвана били даже в сто турецких барабанов, он и то бы продолжал храпеть. Мне же не мерещится, смотрите сами.
И он опять тыкал ефрейтору бинокль.
Росс посмотрел в бинокль и вторично убедился, что там, на поляне, которая еще вчера была пустынной, русские ночью построили блиндаж. Из отверстия струился дымок: большевики разогревают завтрак! В окне упрямо торчала труба: они хотят что-то высмотреть!
И тут орудийные выстрелы раскололи воздух. Ух-х... ух-х... ух-х... рвались снаряды.
Наши бойцы оживились. Немцы начинают палить из орудий. Что-то будет! Но с каждым новым разрывом снаряда бойцами все больше овладевало недоумение: немцы упорно били по лесу и поляне, на которой давно уже никого не было.
— Что за дурачье! Видно, снарядов не жалко, — с недоумением переговаривались бойцы.
Вдруг громовой взрыв хохота сотряс стены землянки командира полка. Этот смех веселой, задорной искрой побежал по проводам полевой связи, передавался через посыльных, адъютантов, почтальонов.
— Ха-ха-ха! — смеялись пехотинцы.
— Хо-хо-хо! — солидно вторили им артиллеристы.
— Хи-хи-хи! — озорно заливались толстые повара и поварята и от удовольствия начали колотить ложками по кастрюлям.
С потными лицами метались немцы у орудий. Грохот и лязг пошел по батарее. Хлопали орудийные замки, со звоном выбрасывая стреляные гильзы, громоподобно звучали выстрелы, но весь этот шум покрывал от души веселый хохот советских бойцов — разведчиков, связистов, стрелков, минометчиков, ездовых.
Одиноко стоял кушевский снежный блиндаж. В старом ведре, потрескивая, горели облитые маслом тряпки и сосновые ветки, дымок струился над блиндажом.
Пустая гильза от снаряда сиротливо выглядывала из окошка. А вокруг с воем неслись снаряды, обломки деревьев и столбы снега взлетали вверх. Кромешный ад был вокруг.
— Кончен бал! — удовлетворенно воскликнул лейтенант Буше и вытер платком вспотевший лоб.
Да, наконец-то снаряд угодил прямо в кушевский блиндаж, и его не стало.
Буше вернулся в офицерскую землянку, выпил стакан рома и записал в батарейном журнале:
«Сегодня в 8.00 уничтожен важный наблюдательный пункт противника. Израсходовано 42 снаряда. Лейтенант Буше».
Если бы лейтенант был в эту минуту в землянке командира советского полка, то он мог бы познакомиться с другим только что составленным и подписанным документом: «За умелый обман противника, а также доставленное развлечение бойцам объявляю разведчику Кушеву благодарность. Командир полка Бабий».