Ублюдки
Шрифт:
Так что как раз к зимнему сезону она будет в форме и отправится кататься на лыжах, на какой-нибудь очень престижный курорт, в Альпы.
Это неважно, что она совсем не умеет кататься. Найдется много охотников ее научить.
А там уж Элла Семакова своего не упустит.
В третий раз она не промахнется.
Родька махал вслед Вороне, пока та не скрылась за углом в конце перехода. Только после этого позволил себе вздохнуть и заняться делом.
В тот же день, когда он увидел у нее на комоде фотку в траурной рамке, Родька удостоверение Театра Луны достал и в кастрюльке сжег. От греха подальше.
А то мало ли что, Ворона зайдет, нос свой еврейский сунет куда не надо. Ведь она теперь без конца заходит. Все равно как к себе домой.
То жрачки принесет, то одежку какую. А то и пирожное эклер притащит. Выведала как-то, что это его любимое.
Родька, конечно, с ней вежливый, понятное дело. Ему только на руку, если Ворона довольна. Пусть себе хлопочет, радуется, а там видно будет.
Долговязого Мишу, старого своего, вечно зябнущего знакомца, с которым они, бывало, частенько болтали о том о сем, Родька уже очень давно не видел. И вспоминал о нем теперь крайне редко, можно сказать, что почти и забыл.
Зато этого прохожего, с которым они столкнулись в начале перехода, он хорошо запомнил. Что-то в его лице было особое. Вернее, не в лице — лицо-то самое обыкновенное, как у любого другого лоха, — а вот глаза у него какие-то необычные, внимательные.
И улыбка его Родьке запала. Вроде бы дружелюбная, а на самом деле не совсем, даже более того, вспоминается теперь как презрительнаяулыбка.
Интересный лох; если еще замаячит на горизонте, то уж он его не пропустит. А там поглядим, кто и как будет улыбаться.
У Родьки серьезный счет к этому миру. Но он пока не спешит его предъявлять.
Всему свое время.
Змея неспешно свернулась в черное поблескивающее кольцо, грела свое холодное длинное тело в свете никогда не гаснущей лампы. Конечно, это тепло не шло ни в какое сравнение с настоящим солнцем, но ничего другого не оставалось.
Немигающим взором она почти равнодушно наблюдала, как снуют за стеклом террариума нелепые двуногие существа. Они таращились на нее, скалили безъязыкие рты, тыкали в стекло некрасивыми короткими отростками.
Впрочем, прежнего раздражения змея уже не испытывала. Стеклянный барьер надежно отделял ее от безумных уродливых созданий. Они находились близко, но в то же время бесконечно далеко. Их отвратительные гримасы и агрессивные телодвижения никак не касались ее, не угрожали покою, необходимому для предстоящего свершения.
Змея разглядывала их снисходительно, даже с некоторым оттенком жалости. Эти несчастные, суетливо мелькающие за толстым стеклом твари никогда не узнают о том, какое удивительное блаженство существует на свете.
Они рождаются и умирают, лишенные вдохновенного дара возрождения.
Змея расслабила шейные мышцы и устало опустила черную треугольную голову, медленно погружаясь в особое, столь любимое ею состояние, предшествующее очередному обновлению.
Она мечтательно уставилась куда-то в далекое, только ей видимое пространство, полностью отрешаясь от окружающего мира и предвкушая восхитительное освобождение от старой, уже изрядно надоевшей ей кожи.