Чтение онлайн

Ингве совершил долгий поход и удостоверился, что далеко проникший процесс эрозии затронул весь остров. Следы эрозии видны повсюду.

Эвен набрал кучу лакмусовых проб в самых разных местах, но он не может с полной уверенностью вспомнить, какой цвет — красный или синий — означает присутствие кислоты. То есть он не может сказать ничего нового.

Мартин и Ким, кажется, очень довольны своей работой. Они говорят, что результаты мы узнаем позже. А я сообщаю, что нигде не обнаружил признаков кокосового ореха, пущенного в плавание из Эквадора, несмотря на то что его было обещано покрасить позаметнее в ярко-красный цвет.

Эгиль воспринял подведение итогов наших исследований, как сигнал к работе в других направлениях. И сразу же выступил с новым предложением. Выдвинуть предложение — это же самое главное! Критиковать направо и налево любой горазд, а предложить что-нибудь новое не всякому дано. И вот у Эгиля готово предложение. Так что, мол, слушайте!

— На острове собралась небольшая группа, — говорит Эгиль. — Это создает прекрасные предпосылки для экспериментов по изучению различных форм и способов организации человеческого общества. Пускай естествоиспытатели занимаются природой, — говорит он. — А вот мы давайте-ка решим лучше что-нибудь из политических проблем! А таких проблем уйма.

Неполадки в политических системах губят столько жизней, что никакие успехи науки не компенсируют потерь. А следовательно, сюда и надо бросить все силы.

Таких речей от Эгиля раньше нельзя было услышать.

— По-моему, ты никогда не увлекался политикой, — говорю я.

— Ну и что! Зато часто о ней думал. Тут на острове есть все возможности для проведения экспериментов в контролируемых условиях и в обстановке, легко поддающейся учету.

— А каковы твои политические убеждения? — спрашивает Ингве.

— Вообще-то я всегда считал себя социалистом, — говорит Эгиль. — Но больше всего меня волнует вопрос о распределении благ в международном масштабе. Я не хочу вдаваться в норвежскую политику и не участвую в выборах. В Норвегии с распределением и без того все в порядке, ты согласен? По-моему, норвежские рабочие зарабатывают вполне прилично, больше, чем ученые.

Ингве возражает, что Эгиль должен отдавать свой голос на выборах, и пока он не ходит на выборы, все его доводы останутся плоскими и малоубедительными. Можно же, в конце концов, проголосовать и пустым бюллетенем.

Эгиль считает — что в лоб, что по лбу.

Мартин на прошлых выборах опустил чистый бюллетень, и это принесло ему моральное удовлетворение. Он всем рекомендует поступать так же.

Ким считает, что опускать чистый лист, это все равно, что проголосовать за себя.

В результате короткого опроса выяснилось, что мы все считаем себя левыми. Но никто из нас никоим образом не принимает активного участия в политической жизни. Это бесполезно, и нам неохота выяснять, правильно ли наше мнение. О политике мы разговариваем редко. И построить ничего такого не построили. Мы то есть. Но сейчас у нас появился шанс. Какую политическую систему можно считать самой лучшей? Давайте испробуем их сами! Отнесемся к делу серьезно и проверим на практике все системы в виде, так сказать, ролевой игры, а тогда уж сделаем выводы. Правительства и народы уже испробовали все в действительности, но люди так и не пришли к единому мнению. Существует огромное количество вариантов насчет того, какая политическая система может считаться самой лучшей. Миру требуется, чтобы кто-то навел наконец порядок в этих понятиях. А кроме того, черт побери, мы просто обязаны обогатиться собственным опытом.

ОПС оказался чрезвычайно успешным мероприятием. Идеи и предложения сыплются как из рога изобилия. Именно об этом я и мечтал, когда мы собирались в путешествие. Заинтересованное и ревностное отношение. Это точь-в-точь похоже на мои ожидания.

Наконец-то что-то стронулось с места!

Разговор ведется о том, почему мы так безразличны к политической жизни. Ведь мы не холодны и не равнодушны. Отнюдь нет! Большинство из нас — парни горячие и любвеобильные. Да вот уж больно легко видеть насквозь тех, кто нами правит. Ими движет либо глупость, либо какие-то замещающие мотивы. Нигде не чувствуется божьей искры, и всегда выходит что-то не так. Кроме того, у многих из нас родители, в нашем детстве, были политически ангажированными людьми. Тогда это было распространенным явлением. Все только и говорили о политике. Некоторых из нас еще в колясочке возили на первомайские демонстрации. Вероятно, это оказало обратное действие. В четырнадцать лет я посещал политкружок социалистической молодежи, но продержался там еще меньше, чем в бойскаутах. Мы сидели за столами и вычерчивали какую-то пирамиду, бог знает, как она там называется, где в самом низу пролетарии, а буржуазия и духовенство на вершине, и вокруг красуются средства производства. И у меня была возлюбленная из семьи еще более радикальной, чем мои родители. Она посещала подпольные собрания, где у всех детей были подпольные клички. Понятно, что долго такое невозможно выдержать. Надоедает до предела. В особенности если ты живешь в такой стране, где в общем-то все неплохо, а различия между людьми, в сущности, не так уж и велики. Да еще учтем, что в наше время некоторые идеологии сильно поистрепались. На нашей памяти, например, было несколько крупных войн, а в социалистических проектах Советского Союза, Китая и кое-каких других стран обнаружились существенные изъяны.

К тому времени, когда мы родились, создавалось такое впечатление, что мир уже окончательно устроен. Он нам не принадлежит. Не мы его строили. Единственное, что осталось на нашу долю, — поддерживать мир в порядке и, когда надо, ремонтировать. Мы родились в условиях объекта, не требующего ничего, кроме косметического ремонта. Много ли тут увлекательного? Наши действия ничего не убавят и не прибавят. Давно всем известно, как человек относится к вещам, которые ему легко достались, и к тем, о которых он мечтал, долго копил деньги и лишь потом смог их купить.

Подростками мы слушали не столько музыку, утверждавшую, что мы — сила, способная что-то изменить (The times they are a'changing), [48] сколько твердившую, что все на свете не имеет смысла, кругом все плохо, общество катится в тартарары, а единственное, что нам остается, — это пребывать бессильными зрителями происходящего (I was looking for а job and then I found a job, and heaven knows I'm miserable now). [49] Мы слушали «Bauhaus» («Bela Lugosi's Dead») и «Joy Division» («Love will tear us apart»), и «The Cure», и «The Smiths», и «New Order» — группы, в которых музыканты пели о безнадежности, усталости, депрессии и страданиях при такой вялости, когда даже не хватает энергии покончить с собой. Лидер «Joy Division» однажды собрался с силами, сделал это, и тогда друзья-музыканты стали приходить к нему на кладбище в годовщину его смерти. Это было время упаднических настроений. Музыка отражала упаднические настроения общества и находила отклик у тех из нас, кому тоже жилось не слишком легко. Похоже, тогда многим вообще было не до веселья. Может, молодежь всегда такова, не знаю, но в наше время довольно часто родители расходились. Наверное, на то были свои причины, но и последствия не заставили себя ждать. Теперь стало нормой, что любовные союзы заключаются не на всю жизнь, и человеческое существование отныне скорее печально, нежели прекрасно. Да, может быть, так оно и есть. Недаром люди все чаще задумываются о том, какая грустная штука жизнь. Такие проблемы нельзя решить, просто сойдя с поезда.

Подобные ощущения бытуют до сих пор. Человек становится интровертным и начинает заигрывать с буддизмом и сатанизмом, и чем там еще? Ким добавляет, между прочим, что есть такой калифорнийский буддизм, разрешающий пить и трахаться, и курить, и вообще, все, что хочешь, при условии, что делаешь это в просветленном состоянии.

— Ну а как насчет электронных игр? — спрашивает Мартин. — Можно заниматься электронными играми?

— Уверен, что можно, — отвечает Ким.

Олигархия.

Великий политический эксперимент идет полным ходом. Мы рассмотрим все системы, основательно и без дураков. И мы будем бескомпромиссны и откровенны и не будем ничего принимать как должное, на веру. Это тоже из О-цикла. В высшей степени. Это касается нас всех.

Мы решили, что естественно будет начать с того, что, кажется, представляет собой самую древнюю и самую распространенную из всех форм организации общества, а именно с олигархии, то есть власти немногих. Эта форма характеризуется тем, что очень ограниченное число лиц правит массами, которые не имеют возможности контролировать правителей. Очень немногочисленная группа распоряжается всеми остальными. Звучит малоприятно, но, вместо того, чтобы, следуя инстинкту, отвергнуть эту форму, мы решили ее опробовать.