Чтение онлайн

На улице бушевала лютая метель, раскачивая ветви деревьев и мешая идти прохожим. Все было бело…

— Мы сделали так, чтобы его убрать… и, кажется, не ошиблись…

— Оправдывает свою фамилию! — засмеялась Латавра. — Торопится думать.

— Я собственными глазами видел, как он гонялся с палкой возле русской церкви за каким-то своим «политическим противником». Вы бы поглядели на эту тощую длинную фигуру с поднятой в левой руке тяжелой тростью. Умора, и только! Этот одуревший полковник, произведенный «царем» Кириллом в генералы, считает РОВС, евразийцев, младороссов гнилыми либералами, а эсеров, меньшевиков, «Крестьянскую Россию» — трусливыми бабами, а то и большевистскими агентами. Объявил святого Владимира основателем русского фашизма. Не все дома у генерала! — Черемисов подошел к камину и подбросил в него несколько поленьев. Сырые дрова зашипели, потом по ним запрыгали маленькие язычки пламени. Запахло дымком. — Скородумова, вероятно, надо было оставить командовать корпусом?…

— Мне тоже непонятно, зачем было устранять с поста этого, как вы говорите, безумца. — Латавра глянула на Хованского. — Новый генерал с немецкой фамилией, полагаю, гораздо опасней? Объясните, пожалуйста…

— Генерал-лейтенант Борис Александрович Штейфон — выходец из немцев, — кивнул Буйницкий и поглядел на Хованского. — А это играет большую роль.

Хованский повернулся к Латавре:

— Нам стало известно, что Скородумов готовит приказ о формировании на территории Югославии «Шюцкора». Это было в сентябре, когда началась вся эта история с нашим Аркадием Поповым в Бледе и когда приезжал Васо Хранич. Я его спросил, как отнесутся черногорцы к формированию корпуса из белоэмигрантов. «Как к предателям, которые сначала предали свой народ, а теперь предают народ, их приютивший! И очень плохо, что это делает русский генерал, инвалид войны, кавалер многих русских и наших орденов, проведший всю войну на германском фронте!» И я согласен с Храничем: даже воевавшие с Деникиным и Врангелем белоэмигранты, прежде чем записаться в корпус, возглавляемый выходцем из Германии, задумаются… Ну а прочие, убежденные, что Россию большевики поработили, все равно пойдут «освобождать» ее хоть с чертом. И нет той силы, которая разубедит фанатиков. Сторонники генерала Недича, тоже героя войны, и, конечно, четники —этот некогда цвет сербской нации, легендарные борцы за освобождение Сербии от турецкого ига, — тоже, к сожалению, считают, что нужно уничтожать коммунистов, тем более что Михайловича поддерживают король Петр и Англия. — Хованский взял кочергу и подтолкнул в глубь камина полуобгоревшее полено.

Все молча смотрели на него и ждали, что он продолжит свои объяснения.

— Вы, Алексей, «заботясь» о беляках, слишком оторвались от задач фронта, — заговорила мягко Латавра. — Они сотрудничают с фашистами, а вы вникаете в нюансы их переживаний.

— Простите, чика Васо мне еще говорил: «Дорогой мой друг, я хорошо знаю свой народ, с одной стороны, великодушный и добрый, с другой — неблагодарный, злопамятный и изменчивый. Вчера они, заблуждаясь, радушно встречали белоэмигрантов, называя их братьями; плакали, как дети, по убитому королю Александру, гордились своими четниками, вступали охотно в профашистские организации вроде летичевского "Збора" или "Гарде" Стоядиновича. Сегодня они прозрели и пошли с коммунистами, для них ныне кумир "бачушка Сталин", и они пойдут до конца, если даже вырежут народ до половины». И я подумал тогда, Латавра, что и белоэмигранты в огромной массе заблуждаются… Но если они прозреют, поверят нам, коммунистам, то будут стоять насмерть за нашу Советскую державу в борьбе с фашистами…

— Улита едет, когда-то будет, — с сомнением покачала головой Латавра. — Война жестока, нам некогда сейчас заниматься психологией…

— Время просветит, образумит, — сказал Хованский тихо. — Знаете, в каком тяжелом материальном и неравноправном положении очутилась основная масса русских беженцев, какое жалкое существование влачили те четыре тысячи врангелевцев, которые были направлены на строительство горного шоссе Вране — Босильград — Гостивар — Дебаль?!

— Простите, Алексей Алексеевич, — вмешался Граков. — Руководил этим строительством русский инженер-путеец Сахаров, возглавлявший несколько лет югославское управление строительства горных дорог. В Югославии в привилегированном положении были только бывшие царские сановники, сумевшие привезти с собой значительные состояния; да еще лица из белогвардейской элиты, имевшие доступ к огромным ценностям ссудной кассы Петербурга и выданным Врангелю Англией и Францией кредитам и займам.

— Граков! — перебил его Хованский. — Вы не совсем правы, у живущих здесь мнение несколько предвзятое. Да, известно, белые эмигранты подняли в Югославии медицину, геологию, химию, естественные науки и военное дело… Они внесли свой вклад, и немалый, однако наряду с этим оставались ядовитыми источниками, отравляющими неискушенные души ненавистью к Советской России, в результате чего была поколеблена многовековая традиционная дружба между нашими государствами. Конечно, многие в эмиграции, испытав на собственной шкуре, как живется простому люду, изменили свой взгляд на жизнь и политическое мировоззрение. Одни отошли в сторону и превратились в обывателей, другие уже стали понимать, на чьей стороне правда. Яркий пример тому — Федор Евдокимович Махин, полковник царской армии, выпускник императорской Академии генерального штаба, кавалер многих орденов, в том числе высшей военной награды сербской королевской армии — ордена Белого орла, — в 1939 году вступил в компартию Югославии, а теперь руководит отделом пропаганды Верховного штаба НОАЮ [1] . Или, пожалуйста, другой пример — начальник технического отдела Верховного штаба НОАЮ Владимир Смирнов, прозванный партизанами Влада Рус-Мостоубийца. Да и все вы — такой же пример! Начиная с Аркадия Попова, который шлет вам всем привет!

Все зашумели, заговорили наперебой, заволновались. Алексей вкратце рассказал, что произошло в Бледе, как Аркадия живьем закопали в землю, как гестаповец приказал его вырыть и Попову чудом удалось бежать…

— Теперь Аркаша здоров и воюет вместе с партизанами в Словении!

— А где Зорица? — вырвалось у Гракова.

— Зорица молодец! Испекла нам торт, — засмеялся Хованский. — Родила сына. Весь в Аркашку. Около пяти килограммов! Горластый и лобастый, как ухватится за палец, не вырвешь! Иваном решили назвать, в честь деда. Иваном Аркадиевичем его величаем! А глаза — матери…

Латавра, внимательно наблюдая за всеми и особенно за Алексеем, думала: «Иной мир, иные люди! Трудно нам их до конца понять, а им трудно войти в нашу среду… Они еще не столкнулись с самым страшным, где так нужны отвага и жертвы…»

— Прошу все-таки внести ясность, почему в наших интересах было снять с поста и устроить арест Скородумова? — строго спросила Латавра.

Хованский остановился посреди комнаты и, почти докладывая, объяснил:

— Укажу только две основные причины: первая чисто пропагандистская — нельзя было допустить возглавлять антисоветский сброд герою Первой мировой войны, русскому патриоту, воздвигнувшему памятник воинам, погибшим за Югославию. Вторая причина, самая важная, — генерал фон Штейфон, остзейский немец, барон, близко знаком с нашим «другом», тоже остзейским бароном фон Берендсом. К тому же главнокомандующий немецкой армией в Сербии генерал Вейш, доверяя Штейфону, делится с ним своими планами.

— И как же вам удалось заменить Скородумова Штейфоном? — заинтересовалась Латавра, а в глазах ее светилось: «Ну и молодец, Алеша!»

— Это оказалось не так уж сложно. Действовали с разных сторон. Суть была в том, что Скородумов и иже с ними не читали «Майн кампф» Гитлера и не знали его патологически высокомерного отношения к России и всему славянству, полагая, что фашисты будут считаться с ними как с союзниками. Кстати, на этом погорел не только Скородумов, надеюсь, погорят еще многие. Мы нашли людей, которые подсказали Скородумову написать манифест о формировании «Русской армии», которая под его командованием двинется на Москву! И «Великая, Единая и Неделимая Россия будет освобождена от большевизма…» И все в таком духе. Генерал Вейш взбеленился, он вызвал Скородумова к себе «на беседу», которая окончилась тем, что «главнокомандующий "Русской армией"» оказался в тюрьме!

— Теперь все ясно, — дружелюбно сказала Латавра.

— Ну, ребята, — поднялся Черемисов. — Пора и честь знать, да и гостье надо отдохнуть, тебе тоже не мешает, Шурка, — обратился он к Гракову. — Николай, ты будешь ночевать у меня, комендантский час давно наступил, а нам только во двор войти. Доброй ночи, Алексей Алексеевич, доброй ночи, уважаемая Латавра, — и подумал: «Бестолковая баба! Сто раз ей все повторяй!»

Когда все ушли, Алексей сказал:

— Милая и строгая Латавра, вам следует отдохнуть. Располагайтесь в спальне, а я еще поработаю в кабинете, мне предстоит читать шифровку из Центра и то, что привез Граков.

— Спокойной ночи, Алексей Алексеевич! — с грустью произнесла она, опустив глаза, и направилась в спальню. А он, глядя ей вслед, тут же понял, что не может, не в силах совладать с собой, из его груди вырвался тихий, похожий на вздох или стон призыв: «Латавра!» Она быстро повернулась, бросилась к нему, нежность озарила ее лицо, а из широко раскрытых глаз хлынула радость…

Утром, сильные, бодрые, омоложенные, словно напившись «живой воды», они принялись за работу. Шифровка из Центра гласила: